— Катенькино дело — ее отца дело, — добавил Вересаев, глядя не на меня, а на племянницу. — Павел бы порадовался.

Екатерина Павловна быстро опустила глаза к испачканным ляписом пальцам.

Варвара Петровна взялась разливать остывший чай — с таким тщанием, будто от точности зависела судьба губернии.

Деловая часть исчерпалась, и разговор вернулся в светскую колею: погода, дороги, Великий пост. Варвара Петровна вела его умело, Софья, как полагается барышне, не совалась в разговор взрослых, и я уже прикидывала, как откланяться, не нарушив приличий, когда Екатерина Павловна сказала:

— Анна Викторовна, а что же ваш семейный портрет? Предложение остается в силе.

Вопрос был простой. Ответа у меня не нашлось.

Точнее, ответ был — тот самый, честный: «Не знаю, хочу ли я». И второй честный, его брат-близнец: «И он не знает». Оба для гостиной Вересаевых не годились.

— Андрей Кириллович сейчас очень занят, — сказала я. — Ему, к сожалению, не до позирования.

Прозвучало малодушно даже на мой собственный слух.

— Разумеется, — легко согласилась Екатерина Павловна, и по ее глазам я видела: она расслышала отговорку. — Да и у дамы вашего положения, полагаю, хлопот полон рот. Ярмарка, приют, комитет… Куда уж тут выкроить полчаса на портрет.

Полчаса. Она даже цифру подставила — чтобы отговорка стала звучать совсем уж неприлично.

— Я узнаю о его планах, и мы непременно вернемся к этому разговору.

— Буду ждать, — кивнула Вересаева тоном человека, привыкшего, что к разговору о заказе возвращается хорошо если один из трех.

Я поднялась. Хозяева поднялись следом, Варвара Петровна рассыпалась в приличествующих сожалениях, что я не отобедала, и надеждах, что дом Вересаевых я теперь не обойду вниманием. Софья присела в безупречном реверансе. Господин Вересаев поцеловал мне руку.

Екатерина Павловна вызвалась проводить меня до саней.

День перевалил за середину, с крыши капало.

Мы спустились по ступеням вдвоем. Екатерина Павловна шла рядом, придерживая накинутый на плечи платок, и молчала — спокойно, будто обдумывая что-то рабочее.

Тридцать секунд. Ни дяди, ни тетки, ни Софьи. Один вопрос.

Из какого года у вас сухие пластины, Екатерина Павловна?

Три человека, которым некуда девать глаза. Никто из нас так и не спросил — ни откуда, ни из какого года, ни кто там остался. Даже когда спрашивать было безопасно.

А здесь и безопасно не было. Если я ошибаюсь — барышня-гений услышит от губернаторши бред, достойный желтого дома. Если я права… Если я права, то я без стука ломанусь туда, куда сама не хотела бы никого пускать. В то «никогда», которое у каждой из нас свое.