главное – партии перестали верить! Возникла гигантская пропасть между партией и народом. Между партийной верхушкой и простыми партийцами. Спецраспределители. Второе – Хрущёв вывел партийную верхушку из под контроля органов безопасности. Это вам ничего не напоминает, товарищ Сталин? – Семья Романовых? На это намекаете, товарищ Виноградов? – Не намекаю. Это так и было. Фактически все было готово для демонтажа СССР силами одного невыявленного троцкиста. Правда, за ним стояли серьезные люди. В первую очередь партийные верхушки союзных республик. Национальные элиты. А дальше больше. Наши чиновники видели, что на Западе их воспринимают как бедноту, а хотелось другого. Бесконтрольность партийной, а потом и государственной верхушки породили коррупцию, взяточничество, приписки, и в гигантских масштабах, но… кому нужны комнаты, наполненные бесценными полотнами и слитками золота, если их нельзя показать всем, легализовать, когда нельзя построить дачу в два этажа и эта дача принадлежит не ему, а государству, а можно позволить себе дворец построить, под стать Зимнему? Рыба гниет с головы. Комитет госбезопасности стал органом политического сыска, чем-то вроде царской охранки. Наша партийная верхушка отказалась от противостояния с Западом, от нарастающего развития научно-технического прогресса, а главными идеями стали: мирное сосуществование и повышение благосостояния населения. Скажите, товарищ Сталин, могут люди идти на смерть ради сорока шести сортов колбасы? – Ну вот, а говорите, что нэт в вашей родне евреев, товарищ Виноградов. На смэрть идут ради большой идеи. Очень большой. Или когда уже хлеба нет, чтобы семью прокормить. Тогда идут. А если есть три сорта колбасы, а надо иметь тридцать три… нэт, ради этого на смэрть не идут. – И тогда, когда усилился кризис в верхах, вместе с борьбой за власть, а народ стал безучастным к судьбам страны, тогда сработала заготовка капиталистов. И сами коммунисты развалили свою страну. – За бочку варенья и ящик пэченья, вы так написали про это, товарищ Виноградов? – Я только процитировал товарища Гайдара. – а что еще оставалось? Правда и ничего, кроме правды! – И это вы любите, товарищ Виноградов, почему прячэтесь за чужими мыслями? Своих нэ хватает, так понимать? Сталин очень нервничал. Он внешне был спокоен. Чуть выдавал волнение акцент, чуть – непроизвольное подергивание трубки в руке, еще немного – злой прищур глаз, который то и дело брал «попаданца» в фокус, как будто в прицел. Тогда я рискнул. – Свои есть, но если чужая мысль