— Действительно, — сказал отец Александр, отпуская виски Великого госпитальера Нового Тевтонского Ордена, — все прошло хорошо и, кажется, наш герой просто спит.

И точно — вытянувшийся на кушетке мужчина зевнул, потянулся и стал громко похрапывать…

— Ну вот и славно, — улыбнулась маленькая богиня, — думаю, что нам не стоит его будить, и лучше дождаться, пока он проснется сам. Вряд ли этот сон продлится больше четверти вашего часа.

— Хорошо, — кивнул капитан Серегин, — мы подождем.

* * *

Пятнадцать минут спустя, там же, все те же

Густав де Мезьер открыл глаз, как ему казалось, после долгого и сладкого сна, но, к своему удивлению, обнаружил себя не в спальне, лежащим на пышной кровати в обнимку с парой служанок-цыпочек, а на кушетке в собственном кабинете. При этом присутствующие в кабинете люди были ему категорически незнакомы, за исключением его собственной единственной дочери, которая пропала без вести примерно месяц назад.

— Так пропала без вести или умерла? — спросил себя Густав де Мезьер, удивляясь ясности своего мышления и четкости его формулировок. Если раньше ему приходилось постоянно бороться, отделяя свои мысли от того что нашептывал ему херр Тойфель, то теперь постороннее присутствие исчезло и его мысли текли свободно и легко.

— Смотрите, господа, мой папа очнулся, — сказала девушка, которая не могла быть никем иным, кроме как его дочерью Гретхен. — Папа, папа, скажи, ты меня слышишь?

— Сначала докажи, что ты моя дочь, — упрямо произнес Густав де Мезьер, хотя первоначальный запас недоверия, инициированный херром Тойфелем, уже прошел, и он сейчас чувствовал себя так, как будто вот-вот расплачется, будто слабая женщина.

— Папа, — чуть не плача, сказала Гретхен, — помнишь, как в пятилетнем возрасте я не послушалась тебя и босиком бегала по двору нашего поместья, в результате чего наступила на ржавую железку, пропоровшую мне ногу. Помнишь, как ты сам чистил рану, зашивал ее суровой ниткой, смоченной в крепком вине, а потом сам каждый день делал мне перевязки и повсюду носил на своих руках, потому что я не могла ходить. Вот смотри…

С этими словами Гретхен, расстегнула застежки на левом сапоге, сняла его, потом стянула со ступни термоносок и показала отцу и всем присутствующим старый рваный шрам на розовой ступне.

— Да, — сказал еще немного сомневающийся Густав де Мезьер, — это, несомненно, нога моей дочери, а ты — это она. Тьфу ты совсем запутался. Конечно же, я очень рад, доченька, что ты не умерла, а жива-здорова, но расскажи, кто эти люди, которые пришли с тобой и как так могло получиться, что мы тебя почти что похоронили?