Марк
Люди не боятся правды. Они боятся, что она прозвучит при свидетелях. Особенно если свидетели пришли с деньгами.
— Вы действительно собираетесь сорвать сделку из-за старой реставрации?
Михаил Ракитин произносит «реставрация» с брезгливостью человека, которому подали не тот сорт минеральной воды. За его спиной висит Нератов, перед ним стоят девять потенциальных покупателей, а между ними плавают три миллиона восемьсот тысяч евро. Вполне достаточная сумма, чтобы взрослые обеспеченные люди почти час изображали бескорыстную любовь к русскому авангарду. Я не отвечаю. Пауза нужна не мне. Мне всё ясно минут двадцать назад. Она нужна Ракитину — чтобы успеть выбрать защиту и показать, какой именно лжи он доверяет больше всего.
Вариантов у него три. Оскорбиться, сослаться на покойного управляющего или начать обсуждать терминологию: мол, серьёзным вмешательством мы называем одно, а европейская практика — другое. Третий вариант особенно любят люди, которых поймали за руку, но рука дорогая и с запонкой. Ракитин выбирает оскорбление. Подбородок чуть выше, плечи шире, правая ладонь с бокалом неподвижна. Хорошо. Значит, покойник пригодится позже.
— Из-за старой реставрации я бы изменил эстимейт, — говорю я. — Сделку я останавливаю из-за свежего пиздежа о ней.
Софья у дальней стены не поднимает глаз от планшета. Мы работаем вместе шесть лет, и за это время она научилась безошибочно определять, когда мне потребуется документ, юрист или свободный вечер для человека, которого я только что лишил полутора миллионов. LACUNA торгует искусством. Дорого упакованный пиздёж — смежный рынок, и я не люблю, когда его путают с нашим.
Сегодня — всё сразу, кроме свободного вечера. Он у меня уже занят. В зале становится тихо. Не красиво, не кинематографично — просто один из коллекционеров перестаёт дышать ртом, а официант у двери внезапно вспоминает, что поднос можно держать двумя руками. У богатых людей неловкость устроена так же, как у всех. Только обита итальянским бархатом и лучше застрахована.
— Формулировка эффектная, — говорит Ракитин. — Но серьёзное обвинение требует доказательств.
— Разумеется.
Я беру с тумбы папку и кладу рядом с его бокалом. Не открываю. Внутри — ультрафиолет, химический анализ лака, фотографии подрамника и новая экспертиза. Этого достаточно, чтобы доказать вмешательство. Недостаточно, чтобы доказать, кто убрал из досье акт о повреждении. Вот это мне сейчас и продаст сам Михаил. Факты вообще переоценены. Не в науке — в переговорах. Факт сообщает человеку, что произошло. Правильно поставленный вопрос заставляет его решить, какую часть произошедшего он готов признать, лишь бы скрыть остальное. Дальше остаётся не мешать.