У них не будет возможности и боль будет твоим вечным попутчиком, пока ты не сможешь простить самого себя. А этого может не случиться. — Я решил, что пусть лучше она узнает сразу, чем так, — сказал спокойно Скверна. — Это, кажется, единственное, за что я могу сказать тебе спасибо, — пробормотал я. Потому что я страшился того момента, когда мне придётся рассказать ей это. А тут уже она всё знает. Низко и трусливо, но одной проблемой меньше. Фиалка тоже плакал. Молча сидел на полу, смотрел куда-то, безмолвно роняя слёзы. — И ему я сказал. Сказал, что убил его отца ты, — словно хвастаясь, произнёс он. — Ты просто душка. — Но ты можешь воскресить Констанцию, — усмехнулся Скверна. В этот момент Фемия едва встрепенулась. — Ты можешь воскресить её⁈ Да⁈ Ты можешь вернуть мою маму обратно⁈ — схватила она меня, вцепилась пальцами с такой силой, что могла сломать их. В её глазах я видел боль, нескончаемую боль, которая теперь боролась с надеждой, что можно повернуть обратно. Но ничего нельзя повернуть обратно. Есть законы, которые нельзя нарушать. Понять это ты способен только когда сам прошёл через это. Я никогда бы не поступил так, знай, что это есть на самом деле, что такое быть живым и мёртвым одновременно. Найдутся особо упёртые, что предпочтут смерти даже такое существование, но большинство из них будут мстителями, теми, кто хочет вернуть должок, чтоб потом умереть спокойно. И только единицы на миллиарды согласятся жить так. Променять спокойствие, умиротворение, понимание того, что ты свободен и тебе легко, на воскрешение в боли, тоске, печали, разочаровании и понимании своего будущего бессмертия. Даже Клирия проходила это не в таком плане; она лишь помнила о своих жизнях, копя это дерьмо в себе. Если бы её воскрешали… она бы свихнулась. — Я не могу. Больше нет, — покачал я головой. — Но может тётя Эви! Она сможет спасти мою мать! Мою маму! Она же сможет⁈ Сможет?!?!?! — Фемия трясла меня за грудки. — Она не станет делать этого. — Но она же её подруга! Сестра! Она её тоже любила! Она не откажет мне и маме!!! А дальше пошли слёзы, обвинения, ненависть открытая и завуалированная, боль и потоки слёз. А я слушал это. Слушал с болью, понимая всё куда лучше неё. Она не поймёт, никогда не поймёт. А кто попытается ей дать понять это на себе, я обеспечу ту же участь, но с нескончаемыми пытками. Душа — это не то, с чем можно играть. Даже тот клинок, он коверкал душу, я видел это в императоре, который нёс своё бремя с решительностью и болью. Я видел это в Элизи. Мне потребовалось