Коридор перед кабинетом Альберта Иннокентьевича всегда был чуть длиннее, чем нужно.
Когда я иду туда с отчётом — ещё куда ни шло.
Но когда меня вызывают «немедленно» — каждый шаг превращается в путь на эшафот.
И не спрашивайте, откуда я знаю, как чувствуют себя приговорённые к казни.
Просто поверьте: знаю.
В голове крутились варианты.
«Срочно» — это могло значить всё что угодно: от «клиент написал официальную жалобу и требует твоей головы на блюде» до «клиент звонил юристам и грозится исками за нанесение ущерба деловой репутации».
Последнее, конечно, вряд ли — то, что я ему сказала, было чистой правдой, а за правду в суд не таскают.
Но кто знает, на что способен оскорблённый мужик с состоянием в полмиллиарда и залысиной, которую он зачёсывает, пытаясь скрыть её присутствие.
Учитывая вчерашнее, я бы не удивилась ни жалобе, ни угрозам.
Я бы вообще ничему не удивилась. Разве что если бы он сам пришёл извиняться. Вот это было бы чудо.
Внешне я была само спокойствие.
Юбка-карандаш сидит идеально, волосы собраны в низкий пучок, каблуки стучат по ламинату ровно и звонко — идиллия.
Внутри же я чувствовала себя гладиатором, которого забыли предупредить, что сегодня на арене будут голодные львы. Очень голодные. И очень злые.
Самым паршивым было даже не то, что меня будут разбирать на части за вчерашний перформанс. Самым паршивым было то, что в кабинете почти наверняка уже сидел Артур.
Мой сводный братец. Гордость семьи. Ходячее недоразумение в дорогом костюме.
Он обладал уникальной, просто сверхъестественной способностью появляться именно тогда, когда мне светили крупные неприятности.
Не чтобы помочь, разумеется.
Он не для этого родился.
Он рождён, чтобы сидеть в кресле, закинув ногу на ногу и наблюдать за процессом с выражением сытого кота, которому принесли личную мышь.
Меня то есть.
При мысли о нём я почувствовала лёгкую дрожь. Вот чёрт. Только не это.
Я просто всё никак не могла определиться, хочу убить Артура или сделать что-то совершенно иное, от чего сама себе удивляюсь.
Я злилась на него до скрежета зубов, но когда он смотрел на меня, будто раздевая и тут же критикуя фасон белья, — моё тело реагировало раньше, чем я успевала напомнить себе, что он мудак.
Я остановилась перед дверью.
Выдохнула.
Входить с лицом виноватой овцы нельзя — сожрут с потрохами.
Входить с лицом наглой стервы — подолью масла в огонь.
Я выбрала третий вариант: лицо человека, который знает, что был прав по сути, но уже жалеет, что вообще открыл рот.
Дверь открылась. Началось.
Кабинет Альберта Иннокентьевича был выдержан в лучших традициях «я здесь главный, даже не сомневайся».