— Повторяю для тупых, глупых и умственно отсталых, — обращаюсь к мутноватому персонажу, явно уголовной наружности.

Он здесь точно старший, остальная четвёрка — обычные быки.

— Зря ты так грубо, лох… Ы-ы-ы!!!

Пришлось вбить прикладом вставные зубы урки ему в глотку. Вдруг активизировался третий кавказец, попытавшийся вытащить ствол. Я же говорю — идиоты! Уже не скрываясь, бью чоповца сгустком силы, отчего он завалился на спину. А меня просто перемкнуло. Подхожу к нему и начинаю бить ногой в испуганное лицо:

— Тебе… сука… по-хорошему… сказали… положить… руки на затылок!..

Каждое слово сопровождалось ударом и хрустом ломаемого носа, а в ответ раздавались крики, перешедшие во всхлипывание.

— Валера, ты бы успокоился, — вдруг произнёс пришелец, прекративший рвать руку скулящего охранника.

Перевожу на него недоумённый взгляд.

— От тебя идёт чудовищная волна злости, которая скоро перепугает всех в радиусе километра. Я сам чуть не навалил кучу размером с Килиманджаро, а наши клиенты давно обоссались.

Смотрю на стонущих захватчиков и убеждаюсь в правоте питбуля. Только их лидер с выбитыми зубами смог выдержать ментальный удар. Делаю быстрый выдох и стараюсь успокоить бьющую из меня энергию.

Выхожу за ворота. Рабочие действительно напряглись, глядя в сторону «Усадьбы». Помахав им рукой, хватаю заверещавшее чучело за ногу и затаскиваю его во двор.

— Ты, часом, не стал любителем человечины? — спрашиваю пришельца, бросив чоповца в общую кучу. — У тебя вся морда в крови и мясо в зубах застряло.

— Ничего страшного, это нужно для дела, — отмахнулся питбуль. — А зубы ты мне потом почистишь. Тебя должен волновать другой вопрос. Что будем делать с телами?

— Так они пока живы, — отвечаю изумлённо.

— Зная тебя — ненадолго. Только это пешки, а нам нужен ферзь.

— Логично.

Подхожу к старшему, уже выплюнувшему зубы на землю и с ненавистью следящему за мной. Обыкновенный мужик рабоче-крестьянского вида. Увидишь на улице и не обратишь внимания. Это если не смотреть в немигающие голубые глаза, наполненные какой-то природной злостью. Ещё партаки на пальцах, нанесённые по малолетке, выдают в товарище урку. И непростого.

— Насколько я понял, вас послал Седой. Есть два варианта. Ты добровольно облегчаешь душу. Или сильно мучаешься, но всё равно рассказываешь, что знаешь. Итак? Не хочешь исповедаться отцу Валериану? — придаю себе благообразный вид, складывая руки в молитвенном жесте.

— Зря глумишься, лох. Тебе не соскочить. От Седого не уйдёшь, — прошамкал урка, не переставая буравить меня взглядом. — А Ибрагима я тебе сам не прощу. Из-под земли достану.