— Фрей, если он тебе нравится, почему ты не выберешь его? — Себастьян словно выплюнул эти слова, продолжая давнюю и до сих пор незакрытую тему их бесконечного бессмысленного разговора. Конца и края которому не видно.

— Себастьян, если я решу тебя бросить, ты узнаешь об этом первым. Обещаю, — зло парировала Фрейя, впрочем, в который раз, и демонстративно отвернулась.

И, словно чувствуя, что между ними в этот момент происходит, сучонок на сцене решил подлить масла в огонь. Закончив совещание со своими, выставил вперед, почти на край сцены, стул, демонстративно сел и перебрал струны гитары.

— Следующая песня посвящается одной из прекрасных сеньорит, сидящих в этом зале, — произнес он. И бросил взгляд… Нет, не на Фрейю. На него. Взгляд, полный презрения и превосходства.

Кулаки Себастьяна сжались добела, руки затряслись, и то, что он сдержался в тот момент, можно назвать чудом. Лягушонок же начал играть, мягко перебирая струны, и по залу разлилась мелодия. Что это была за мелодия! Может Себастьян плохо знал ноты и теорию музыки, но оценить эту мелодию способен был. И лучшей вещи для шпильки, дескать, «эй, ты, она всё равно будет моей», придумать трудно.

Это было нечто медленное, лирическое и спокойное, но только на первый взгляд. Ибо одновременно мелодия собирала и настораживала, действовала мобилизующе. В голове у Себастьяна промелькнула ассоциация: «затишье перед бурей» — это когда съёживаешься пружиной перед финальным рывком. Он взглянул на Фрейю — та «поплыла». Она, как меломан, могла оценить мелодию куда глубже, и он понял, лягушонок знал, что делал, когда выбирал, чем именно нанести удар.

Проигрыш закончился, в дело вступили остальные члены коллектива, вторая гитара, бас и ударные, а его соперник запел. И мелодия вкупе с грубым напористым голосом только подтвердили его мысли о «мобилизации»: песня продолжилась резко, жестко, и одновременно не потеряла ни грамма лиричности и мелодичности, придавливая при этом к земле своей тяжестью:

So close no matter how far Couldn’t be much more from the heart Forever trusting who we are And nothing else matters Never opened myself this way Life is ours, we live it our way All these words I don’t just say And nothing else matters [1]

Лягушонок продолжал петь, и из его голоса текла, словно живая, энергия. Себастьян чувствовал её; будто протяни руку и её можно потрогать — настолько выразительно получалось у этого сукиного сына. И главное, абсолютно ничего слезливого или сопливого, от чего так балдеют девчонки. Жестко, сурово и…

…И то, что так любит Фрейя. Из динамиков лилась Сила. Сила и мелодичность, адский контраст.