вовсе не белковой молекулой. И может быть, наша так называемая сознательная деятельность есть тоже некоторая разновидность эволюции. Откуда мы знаем, что цель природы — создать товарища Амперяна? Может быть, цель природы — это создание нежити руками товарища Амперяна. Может быть… — Понятно, понятно. Сначала протовирус, потом белок, потом товарищ Амперян, а потом вся планета заселяется нежитью. — Именно, — сказал Витька. — А мы все за ненадобностью вымерли. — А почему бы и нет? — сказал Витька. — У меня есть один знакомый, — сказал Эдик. — Он утверждает, будто человек — это только промежуточное звено, необходимое природе для создания венца творения: рюмки коньяка с ломтиком лимона. — А почему бы, в конце концов, и нет? — А потому, что мне не хочется, — сказал Эдик. — У природы свои цели, а у меня свои. — Антропоцентрист, — сказал Витька с отвращением. — Да, — гордо сказал Эдик. — С антропоцентристами дискутировать не желаю, — сказал грубый Корнеев. — Тогда давай рассказывать анекдоты, — спокойно предложил Эдик и сунул в рот ещё один леденец. Витькины дубли на столе продолжали работать. Самый маленький был уже ростом с муравья. Пока я слушал спор антропоцентриста с космоцентристом, мне пришла в голову одна мысль. — Ребятишечки, — сказал я с искусственным оживлением. — Что же это вы не пошли на полигон? — А зачем? — спросил Эдик. — Ну, всё-таки интересно… — Я никогда не хожу в цирк, — сказал Эдик. — Кроме того: уби нил валес, иби нил велис [17] . — Это ты о себе? — спросил Витька. — Нет. Это я о Выбегалле. — Ребятишечки, — сказал я, — я ужасно люблю цирк. Не всё ли вам равно, где рассказывать анекдоты? — То есть? — сказал Витька. — Подежурьте за меня, а я сбегаю на полигон. — А что надо делать? — Обесточивать, гасить пожары и всем напоминать про трудовое законодательство. — Холодно, — напомнил Витька. — Мороз. Выбегалло. — Очень хочется, — сказал я. — Очень всё это таинственно. — Отпустим ребёнка? — спросил Витька у Эдика. Эдик покивал. — Идите, Привалов, — сказал Витька. — Это будет вам стоить четыре часа машинного времени. — Два, — сказал я быстро. Я ждал чего-нибудь подобного. — Пять, — нахально сказал Витька. — Ну три, — сказал я. — Я и так всё время на тебя работаю. — Шесть, — хладнокровно сказал Витька. — Витя, — сказал Эдик, — у тебя на ушах отрастёт шерсть. — Рыжая, — сказал я злорадно. — Может быть, даже с прозеленью. — Ладно уж, — сказал Витька, — иди даром. Два часа меня устроят. Мы вместе прошли в приёмную. По дороге магистры затеяли невнятный спор