Я принёс из прихожей ковшик, старательно прицелился и, не дыша, накрыл им цилиндрик. Затем я сел на табурет, закурил и стал ждать ещё чего-нибудь. Гриф отчётливо сопел. В свете лампы его перья отливали медью, огромные когти впились в извёстку. От него медленно распространялся запах гнили. — Напрасно вы это сделали, Александр Иванович, — сказал приятный мужской голос. — Что именно? — спросил я, оглянувшись на зеркало. — Я имею в виду умклайдет… Говорило не зеркало. Говорил кто-то другой. — Не понимаю, о чём речь, — сказал я. В комнате никого не было, и я чувствовал раздражение. — Я говорю про умклайдет, — произнёс голос. — Вы совершенно напрасно накрыли его железным ковшом. Умклайдет, или как вы его называете — волшебная палочка, требует чрезвычайно осторожного обращения. — Потому я и накрыл… Да вы заходите, товарищ, а то так очень неудобно разговаривать. — Благодарю вас, — сказал голос. Прямо передо мной неторопливо сконденсировался бледный, весьма корректный человек в превосходно сидящем сером костюме. Несколько склонив голову набок, он осведомился с изысканнейшей вежливостью: — Смею ли надеяться, что не слишком обеспокоил вас? — Отнюдь, — сказал я, поднимаясь. — Прошу вас, садитесь и будьте как дома. Угодно чайку? — Благодарю вас, — сказал незнакомец и сел напротив меня, изящным жестом поддёрнув штанины. — Что же касается чаю, то прошу извинения, Александр Иванович, я только что отужинал. Некоторое время он, светски улыбаясь, глядел мне в глаза. Я тоже улыбался. — Вы, вероятно, насчёт дивана? — сказал я. — Дивана, увы, нет. Мне очень жаль, и я даже не знаю… Незнакомец всплеснул руками. — Какие пустяки! — сказал он. — Как много шума из-за какого-то, простите, вздора, в который никто к тому же по-настоящему не верит… Посудите сами, Александр Иванович, устраивать склоки, безобразные кинопогони, беспокоить людей из-за мифического — я не боюсь этого слова, — именно мифического Белого Тезиса… Каждый трезво мыслящий человек рассматривает диван как универсальный транслятор, несколько громоздкий, но весьма добротный и устойчивый в работе. И тем более смешны старые невежды, болтающие о Белом Тезисе… Нет, я и говорить не желаю об этом диване. — Как вам будет благоугодно, — сказал я, сосредоточив в этой фразе всю свою светскость. — Поговорим о чём-нибудь другом. — Суеверия… Предрассудки… — рассеянно проговорил незнакомец. — Леность ума и зависть, зависть, поросшая волосами зависть… — Он прервал самого себя. — Простите, Александр Иванович, но я бы осмелился всё-таки