а позолоти ручку, яхонтовый… — Гхм! — громко сказал горбоносый, и бабка осеклась. Воцарилось неловкое молчание. — Можно звать просто Сашей… — выдавил я из себя заранее приготовленную фразу. — И где же я его положу? — осведомилась бабка. — В запаснике, конечно, — несколько раздражённо сказал горбоносый. — А отвечать кто будет? — Наина Киевна!.. — раскатами провинциального трагика взревел горбоносый, схватил старуху под руку и поволок к дому. Было слышно, как они спорят: «Ведь мы же договорились!..» — «…А ежели он что-нибудь стибрит?..» — «Да тише вы! Это же программист, понимаете? Комсомолец! Учёный!..» — «А ежели он цыкать будет?..» Я стеснённо повернулся к Володе. Володя хихикал. — Неловко как-то, — сказал я. — Не беспокойтесь — всё будет отлично… Он хотел сказать ещё что-то, но тут бабка дико заорала: «А диван-то, диван!..» Я вздрогнул и сказал: — Знаете, я, пожалуй, поеду, а? — Не может быть и речи! — решительно сказал Володя. — Всё уладится. Просто бабке нужна мзда, а у нас с Романом нет наличных. — Я заплачу, — сказал я. Теперь мне очень хотелось уехать: терпеть не могу этих так называемых житейских коллизий. Володя замотал головой. — Ничего подобного. Вон он уже идёт. Всё в порядке. Горбоносый Роман подошёл к нам, взял меня за руку и сказал: — Ну, всё устроилось. Пошли. — Слушайте, неудобно как-то, — сказал я. — Она, в конце концов, не обязана… Но мы уже шли к дому. — Обязана, обязана, — приговаривал Роман. Обогнув дуб, мы подошли к заднему крыльцу. Роман толкнул обитую дерматином дверь, и мы оказались в прихожей, просторной и чистой, но плохо освещённой. Старуха ждала нас, сложив руки на животе и поджав губы. При виде нас она мстительно пробасила: — А расписочку чтобы сейчас же!.. Так, мол, и так: принял, мол, то-то и то-то от такой-то, каковая сдала вышеуказанное нижеподписавшемуся… Роман тихонько взвыл, и мы вошли в отведённую мне комнату. Это было прохладное помещение с одним окном, завешенным ситцевой занавесочкой. Роман сказал напряжённым голосом: — Располагайтесь и будьте как дома. Старуха из прихожей сейчас же ревниво осведомилась: — А зубом оне не цыкают? Роман, не оборачиваясь, рявкнул: — Не цыкают! Говорят вам — зубов нет. — Тогда пойдём, расписочку напишем… Роман поднял брови, закатил глаза, оскалил зубы и потряс головой, но всё-таки вышел. Я осмотрелся. Мебели в комнате было немного. У окна стоял массивный стол, накрытый ветхой серой скатертью с бахромой, перед столом — колченогий табурет. Возле голой бревенчатой стены помещался обширный