Амина смотрела на свои руки. На пальцах, в складках кожи, засохла синяя акварель — фирменный знак ее единственной жизни. Настоящей. Той, где она не была просто «младшей, полной и бесполезной дочерью Курбановых». Той, где она была художницей, пусть и безвестной.
— Амина! Ты слышишь меня?!
Голос отца ворвался в ее мир, как камнепад. Она вздрогнула и подняла глаза. Он стоял в дверях ее комнаты — маленькой, заставленной старыми вещами и вечно пахнущей красками. Его лицо было красным, глаза бегали.
— Собирайся. Быстро.
— Куда? — спросила она, хотя внутри уже все похолодело. Она знала этот тон. Тон, которым отец говорил, когда проигрывал в карты или когда приходили кредиторы.
— Ты выходишь замуж.
Амина моргнула. Замуж. Слово прозвучало как приговор. За двадцать три года жизни никто ни разу не предлагал ей выйти замуж. Даже ухажеров не было. Она была слишком полной, слишком высокой, слишком некрасивой по меркам их круга. Три старшие сестры — стройные, с точеными фигурами — давно вышли замуж за состоятельных мужчин. Амина осталась. Единственная, кто не вписался в семейную коллекцию.
— За кого? — выдавила она, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— За Мирана. Ты слышала о нем.
Амина почувствовала, как кровь отливает от лица. Миран. Она слышала. Конечно, слышала. В их городе о нем говорили шепотом. Молодой, опасный, с темной репутацией. Чеченец из тех, кто не прощает долгов. Его имя произносили с уважением и страхом.
— Папа... — начала она, но голос сорвался. — Ты не можешь...
— Могу! — рявкнул он, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на отчаяние. — Ты думаешь, мне легко?! Я проиграл все! Дом, бизнес, твоих сестер пристроил — осталась ты! Он согласился списать долг, если я отдам ему тебя. Насовсем. В жены. Ты понимаешь, что это значит? Мы останемся на улице, если я откажусь!
Амина сглотнула. Ее тело казалось чужим, тяжелым, как свинец. Она смотрела на свои руки с синей акварелью и хотела раствориться, исчезнуть, стать просто пятном краски на бумаге.
— Я не хочу, — прошептала она.
— Я тоже не хотел тебя рожать! — его голос был грубым, резким, как удар хлыста. — Но кто-то должен платить по счетам! Ты ешь мой хлеб, живешь под моей крышей — будь добра отработать!
Слова вонзились в нее, как иглы. Она не плакала. Глаза были сухими, потому что внутри все высохло от страха. Но где-то на самом дне, в темноте, вспыхнула искра. Злая. Упрямая. Та, что заставляла ее рисовать в самые тяжелые ночи.
— И где он? — спросила она тихо, поднимаясь. Ее ноги дрожали, но голос был ровным. — Где этот Миран?