Глава 1 ПРИБЫТИЕ
Санкт-Петербург. Артиллерийский музей. Ноябрь 2005 года, ночь.
В музее было тихо.
Не библиотечной тишиной, где ждут людей, и не школьной, где люди ушли только что. Ночная музейная тишина была другой: глубокой и ровной, как вода в колодце, в котором никто давно не зачерпывал. За витринами лежало оружие, и оружие тоже молчало — особенным своим молчанием, в котором было больше памяти, чем покоя.
В дежурке капал кран.
Он капал давно, с октября; вахтёрша Михайловна писала про него завхозу одну записку, потом другую, потом перестала писать. Капля проходила примерно за полминуты. Волков считал не нарочно — по старой привычке, оставшейся с засад в горах, когда время надо чем-то занять. К утру у него обыкновенно получалось около трёх тысяч.
Чай в термосе был жидкий, из пакетика, остывший. Кружка — алюминиевая, с глубокой вмятиной у самой ручки. Вмятиной этой, на пятый день в Грозном, в девяносто пятом, он сшиб одному человеку зуб. В музейной курилке он об этом почти не рассказывал; сама кружка стояла теперь у него под лампой не как трофей, а как кружка, потому что других у него на ставке ночного сторожа не предполагалось.
Жалованье добавляло к пенсии немного. На хороший чай, как и год назад, не хватало.
В правое колено тянуло. Это было обычное ноябрьское: вторая чеченская контузия давала знать на всякую перемену давления. Он давно перестал по этому поводу беспокоиться. Колено ныло — и пусть ноет; разводиться второй раз и платить второй раз поднанимателю, чтобы перебираться из съёмной однокомнатной в квартиру с лифтом, было бы дороже терпения. С Витькой он виделся раз в две недели, в одну и ту же субботу, и в эти субботы колено вело себя пристойно, как будто понимало.
За окном шёл ноябрьский ливень. Не снег и даже не дождь со снегом — настоящий, осенний, безразличный ко времени года. Где-то далеко, за Кронверкским, за Невой, висело над домами зарево; гроза стояла у залива, ленивая и упорная, и каждые несколько минут небо над крышами медленно белело — не вспышкой, а как будто кто-то изнутри подсвечивал облака и сразу гасил свет.
Михайловна перед уходом, в восемь, перекрестилась у двери:
— Не к добру, Дмитрий Алексеевич. Бабка моя говорила: гроза в ноябре — мертвец зимой.
— Бабка говорила, бабка знала, — отозвался он машинально.
Михайловна ушла. Дверь служебного входа щёлкнула, в коридоре погас верхний свет, и в музее остались только дежурное освещение, капающий кран и он сам.
* * *
В двадцать два сорок он встал, потянулся — спина хрустнула в трёх местах, — взял фонарь и пошёл в обход. Маршрут знал наизусть, как знал когда-то разводы постов в части: зал наполеоновских войн, Крымской, турецкой, Русско-японской, Первой мировой, обратно через залы средневекового вооружения. С остановками — двадцать две минуты.