У него перехватило горло. Он хотел что-то сказать - что она не умрет, что он не позволит, что врач придет снова, что есть другие лекарства, другие способы, - но слова застряли где-то в груди, не поднимались.

Она улыбнулась - той самой улыбкой, в которую он влюбился четыре года назад.

- Я знала, - сказала она. - Еще когда ты пригласил меня на вальс. Я знала, что так будет. И я не жалею.

- Лиза...

- Ты только Вареньку береги. И... - она запнулась, вздохнула, и этот вздох был глубже, чем все, что она говорила до этого. - И живи. Не умирай со мной. Живи.

Он не ответил. Потому что врать ей, даже теперь, было выше его сил.

Она закрыла глаза. Рука ее, все еще сжимавшая его пальцы, медленно разжалась.

Варенька заплакала - тоненько, требовательно, как будто чувствовала, что-то случилось.

А он сидел и смотрел, как уходит ее лицо - из живого, теплого, родного - в неподвижное, холодное, чужое.

И не мог пошевелиться.

Он держал ее руку три дня. Даже когда она остыла, он не отпускал.

Агафья приходила, уходила, ставила свечи, меняла простыни под телом - тело все еще лежало на постели, потому что Михаил не подписывал бумаг, не звал священника, не разрешал убирать.

Нянька кормила Вареньку из рожка - коровьим молоком с медом, как в деревне. Девочка ела, плакала, засыпала. Не понимала, что мать умерла. И слава Богу.

На третью ночь после ее смерти Михаил вышел в гостиную. Сел в кресло у окна. В комнате горели свечи - сальные, дешевые, коптили, требовали, чтобы снимали нагар. Он не снимал. Смотрел, как плавится воск, как нагорает фитиль, как пламя колеблется от сквозняка.

Он не спал уже шесть дней.

- Князь, - сказала Агафья, появляясь в дверях. - Князь, вы бы поели. Или поспали. Господь с вами, так нельзя.

Он не ответил.

- Князь...

- Оставь меня, Агафья.

- Варенька-то плачет. Без вас никак.

Он поднял голову. Взгляд был тяжелый, мутный, как будто он смотрел сквозь нее куда-то, где никого нет.

- Варенька жива, - сказал он. - И будет жить. А я... я не знаю, буду ли.

Агафья перекрестилась и ушла.

Он остался один. В комнате пахло ладаном - Агафья жгла каждое утро и каждый вечер, потому что так полагалось, когда в доме покойник. И потому что ладан перебивал запах смерти.

Он смотрел на огонь и думал о том, что сказала Елизавета Дмитриевна: «Не умирай со мной. Живи».

И о том, что не знает, как это делается.

Похороны назначили на пятый день - до Рождества оставалась неделя, и хоронить в сочельник не полагалось. Священник отец Алексей пришел снова, отслужил панихиду, поставил свечи у гроба. Гроб был дубовый, простой - Михаил не мог позволить себе ничего больше. Долги висели на нем, как кандалы.