На процесс взлета собрались поглазеть все: и солдаты с офицерами, и жители деревни. Пройдя по дороге, и убрав с нее два не понравившихся ему камня, Михаил взлетел первым и, удостоверившись, что второй У-2 тоже благополучно оторвался от земли, пошел обратно к линии фронта. Стефан же повел свой аэроплан на аэродром. Еще на земле они все сошлись во мнении, что без брони туда лучше не соваться, поэтому дальнейшее выполнение задачи Михаил взвалил на свой экипаж.

В отличие от предыдущего дня, картина на дорогах в турецком тылу наблюдалась зеркально противоположной. К линии фронта более не шли плотные колонны пехоты, не пылила артиллерия, не тянулись десятки телег с войсковым имуществом. А вот в обратном направлении небольшими группами отходили раненые, тащась вслед за немногочисленными телегами, на которых лежали те, кто самостоятельно передвигаться уже не мог. Вот только имея представление о современном уровне развития медицины, Михаил понимал, что выжить суждено от силы трети из всех отправленных в тыловые госпиталя.

Пройдя вдоль всей линии соприкосновения войск и везде наблюдая в турецком тылу одну и ту же картину, они сбросили оставшиеся тубусы с данными на болгарские позиции и вернулись на аэродром практически с пустым баком.

Сдав аэроплан техникам и, составив очередной отчет, Михаил с превеликим удовольствием расправился с обедом после чего, не имея желания ехать куда-либо, развалился на раскладушке у себя в домике, изготовленном из деревянного ящика из-под его У-2, который делил с Константином. Индивидуальное жилище в походных условиях являлось недостижимой роскошью. Техники и водители вообще ютились в палатках по четверо. А ведь на дворе стоял отнюдь не май месяц.

Не смотря на полный желудок, дневной сон никак не шел. Дрова в буржуйке прогорели еще много часов назад, и тонкостенный домик быстро выстыл, что не прибавляло комфорта. Новая же порция топлива, закинутая в прожорливое чрево буржуйки, только-только занялась и обещала дать первое тепло нескоро. Поворочавшись на раскладушке, он так и не смог устроиться и взялся за свой дневник.

— Михаил Леонидович, можно войти? — минут через десять поскребся снаружи Прокофьич.

— Можно Машку за ляжку! А в армии говорят — «разрешите»! — откликнулся Михаил немудреной армейской присказкой и, закрыв дневник, повернулся на добытом где-то механиками табурете к двери, — Заходи Прокофьич! Чай будешь? — стоило тому показаться в дверном проеме, поинтересовался Михаил и кивнул на исходящий паром небольшой чайничек, примостившийся на печке, — Закипает уже.