– Умерли?

– Нет, я в них разочаровался.

«Так я и думала! Прав Толя: совершенная размазня!»

Федор Андреевич покраснел.

– Ну, это еще небольшая потеря, – весело сказала Нина, – вы знаете: Господи, избави меня от друзей!.. А вот повышение… Скажите, что это было за повышение?

Федору Андреевичу больно было слушать ее слова. В ее розовых губках они казались ему циничны. Раньше они казались ему забавны, и он всегда думал, что она говорит такие слова нарочно, чтобы вызвать его на горячий спор.

Он коротко рассказал ей и про обещание Чемоданова, и про перемену директора, и про поведение Жохова – и все время пристально глядел ей в глаза, читая ее мысли, от которых ему становилось все больней и больней.

«Дурак, прямо дурак, – слышался ему ее насмешливый голос, – ну что я с ним буду делать? Мама говорит: „переделаешь!“ Да он всегда таким останется. Рохля какой-то. Ему бы только стишки писать да восторгаться. У-y! Вот размазня-то!»

– Ну что же, – сказала она ласково, когда он смолк. – Чемоданов все-таки отличил вас. Времени впереди много!

– Я и не огорчен этим, – ответил он, – мне больно было разочароваться в людях, – и в его голосе послышалась тоска.

«С чего это он?» – встрепенулась Нина и ласково улыбнулась ему.

– У вас еще есть друзья и люди, которые вас любят! – При этом она взглянула на него быстрым лучистым взглядом, и он расслышал: «От этого взгляда сейчас вспыхнет и раскиснет! Знаю!»

Он действительно вспыхнул, но не раскис.

В эту минуту в комнату вошла Глафира Иларионовна.

– А! Федор Андреевич! – воскликнула она радостно. – Голубчик мой! Ну, идемте обедать. Толя уже пришел!

Федор Андреевич ласково поцеловал ее руку и поднял голову. Глаза их встретились.

«Что это она ему такого сказала? – услыхал он тревожный голос. – Ишь раскис весь! Дура! Говорю: до свадьбы по шерсти гладь. Наверстать успеешь. Дура!» – И она перевела сердитый взгляд на дочь. Федор Андреевич подметил, как она в ответ матери пожала плечами. Холодный пот выступил у него на лбу.

– Идите, идите! – весело говорила Глафира Иларионовна. – Нина, веди его!

В столовой ему навстречу поднялся Анатолий и дружески встряхнул ему руку.

– Каковы буры! – сказал он, но Федор Андреевич успел услыхать: «Ну, сегодня Селиванов совсем растаял. Значит, при Академии остаюсь. Обошел Яшеньку!»

Федор Андреевич ничего не ответил, и Анатолий даже не обратил на это внимания.

Мысли его были заняты какими-то стратегическими соображениями: кого-то смазать, кого-то ульстить, кого-то обойти, куда-то втереться и, наконец, чего-то добиться.

Сам Чумазов с угрюмым видом глядел себе в тарелку, и Федор Андреевич не мог уловить его взгляда, а Чумазова, взглядывая на Федора Андреевича, казалось, громко ему кричала: «Господи, и когда эта канитель вся кончится. Ходит, ходит и все не осмелится. Дурак какой-то! Мой на что хухря, а как тогда храбро! Ну, да и я… – Она приветливо улыбнулась Федору Андреевичу, а тот продолжал слышать: – Непременно надо Нину настроить. Пусть вызовет его. Взгляни, пожми руку – он и раскис. Ведь сама говорила, что не упустит!»