двигалась дальше. Ловчий недоуменно посмотрел на индикатор мощности – все в порядке, сорок единиц. С гарантией вырубит любую белковую жизнь. Перевел взгляд на монитор, абориген замедлил движение и озирался по сторонам. Мицерон выругался. Премия грозила уплыть прямо из рук. Лихорадочно стал тестировать модуль, запрашивая сведения о состоянии всех систем. Телеметрия выдавала данные, что все в полном порядке и машина работает без малейших сбоев. Взгляд на экран прояснил ситуацию – объект постепенно замедлял движение. Вывод напрашивался сам собой – саботаж. Опять эти рабы-техники бунтуют. Кто-то из них допустил чудовищное небрежение своим долгом верноподданного, поставив на дройд неисправный гипномодулятор. Затем другой подделал программу так что аппарат стал выдавать неверные данные. Наверняка они хотели постепенно подчинить этого робота себе, а затем с его помощью попытаться устроить более масштабную диверсию. Ну он им устроит как только добудет этот проклятый образец, немедленно доложит в службу безопасности и не успокоиться, пока виновные не будут казнены в полном соответствии с законом! Наплевав на инструкцию, Мицерон подвел дройда к аборигену и включил станнер, отправив поток парализуюшего излучения проямо ему в лицо. К сачатью с упаковкой пойманного экземпляра не возникло никаких проблем. Корпус аппарата раскрылся, открывая внутри гермитичную полость, снабженную системой жизнеобеспечения. Манипуляторы положили бесчувственное тело в получившееся подобие скафандра, и аппарат стартовал, намереваясь доставить свою добычу к кораблю матке, уютно устроившемуся в одном из кратеров на темной стороне Луны. Глава 2 Как это ни парадоксально, но в древнем Риме – тогдашнем центре мировой культуры существовало рабство. И ценность жизни раба была невысока. Официальный факт Ну, ценность жизни свободного недалеко от нее ушла. Неофициальное мнение Спартака Ген Голова болит. Больно. Очень больно. Боль мешает думать, она колотит в виски двумя молоточками. Странно больше ничего не чувствую. Совсем ничего. Даже тела. Пытаюсь пошевелиться, но тут в голове разрывается бомба и снова темнота. Темнота. Она заполнила собою весь мир и вытеснила краски. Хотя нет, в виски по прежнему стучит алыми всполохами боль, но уже не такая сильная, совсем не такая. Я мыслю, а следовательно существую. Что со мной? Голова болит, тело не повинуется. Что случилось? Так, что последнее я помню? Шел по лесу. Заблудился в трех соснах. Потом какой-то странный аппарат, синий свет и ничего не помню. И вот