— А вы знаете, сколько тактов я теряю на программной реализации того, что вы сейчас стираете резинкой? — произнёс Евгений, не оборачиваясь. Его профиль на фоне серого неба казался заострившимся, тёмные круги под глазами залегли глубокими тенями. — Сто двадцать микросекунд на каждый цикл. Моя программа теперь похожа на инвалида с костылями. Она еле тащится. Мне её пристрелить из жалости хочется.

— Скажи спасибо, что он вообще идёт, Женя, — ровно отозвался Алексей, массируя переносицу большим и указательным пальцами. Глаза резало от недосыпа. — Если мы не спрячем выводы порта расширения под маску контрольных точек, их отрежут тоже. И тогда мы выпустим запаянный гроб, к которому никто никогда ничего не подключит. Это будет просто калькулятор-переросток. Никаких возможностей расширения для радиолюбителей и пытливой молодёжи.

Олег Тимофеев, сидевший у осциллографа С1–65 рядом с Наташей Роговой, оторвался от экрана и раздражённо бросил щуп на стол.

— Если вы вырежете буферные элементы из видеоканала, — сказал он, глядя на Алексея потемневшими глазами, — мы получим ту же «манную кашу» на экране. Сигнал поплывёт от любой наводки. Мы с Наташей не для того над оптической развязкой колдовали, чтобы Орёл теперь пустил это под нож экономии!

Наташа мягко положила руку на плечо Олега, успокаивая его, но сама посмотрела на Алексея не менее твёрдо. Её тонкие пальцы были чуть испачканы пылью и цапонлаком, а во взгляде читалась та самая усталая непреклонность, что держала их команду на плаву весь этот год.

— Олег прав, Алексей Николаевич. Схема держится на балансе. Начнёте кроить — всё посыплется.

За соседним столом, окружённый аккуратными стопками чертежей, тяжело вздохнул Сергей Липатов. Он выглядел таким же измотанным, как и все остальные, но его врождённый педантизм не сдавал позиций. Безупречно завязанный галстук, пиджак без единой морщинки — Сергей Дмитриевич сидел прямо, хотя его веки предательски смыкались. Въевшаяся привычка к совершенству заставляла его болезненно морщиться при каждом слове «упростить».

Люба сняла очки и сжала их в ладони так, что костяшки побелели.

— Я не буду это перерисовывать сегодня, — тихо сказала она, и в тишине лаборатории её голос прозвучал как натянутая струна. — Сил больше нет. Вычёркивать то, что мы выверяли ночами, только потому, что у кого-то в Главке не сходится квартальный план в рублях…

В этот момент дверь в лабораторию скрипнула. Это был не привычный грохот от плеча Валеры и не испуганный шорох от практикантов. Дверь открылась плавно, почти торжественно.