Из банка я вышла с картонной коробкой в руках и одним целым каблуком.
Второй сначала хрустнул под ногой, потом жалобно скрипнул, потом отвалился окончательно, когда охранник Паша кинулся помогать мне протиснуться через проход с коробкой. Каблук укатился под стойку охраны. Паша полез было за ним, но я качнула коробку подбородком и сказала: «Не надо, Паш. Пусть лежит. Хоть кто-то сегодня останется на своём месте». Он покраснел до ушей и отступил, а турникет пикнул так тонко, будто тоже хотел извиниться.
В коробке лежали кружка с надписью «Лучший специалист квартала», пачка влажных салфеток, старый ежедневник, две помады, зарядка от телефона и кактус в пластиковом горшке. Кактус пережил три начальства, ремонт отделения и корпоратив с караоке. Сегодня я забрала его как свидетеля. Колючий, немой, зато честный. На дне коробки боком лежала правая туфля без каблука — дорогая, между прочим, купленная после премии за тот самый квартал, когда мою фотографию повесили у кофемашины под бумажкой «Наша гордость». Гордость теперь стояла на улице в одной туфле и с коробкой барахла, а в трудовой у неё появилась формулировка, от которой кадровики морщатся, как от кислого молока.
Стеклянные двери банка закрылись за спиной мягко, без хлопка. У нас тут всё закрывалось мягко: двери, рты, глаза на документы. Только я закрываться вовремя не умела. В этом и была вся беда. Коробку я поставила на широкий каменный парапет у входа, сняла оставшуюся туфлю и потерла пальцы через капроновый следок. Нога ныла, пятка горела, улица куснула холодным ветром по голой щиколотке. В витрине отражалась женщина с растрёпанным пучком, яркой блузкой, злым румянцем и лицом человека, которому только что объяснили: совесть — это нарушение внутреннего регламента.
Телефон зазвонил в сумке. Сумка висела на плече, ремень уже сполз к локтю, молния заела, как всегда в самый подходящий момент. Я прижала сумку локтем к боку, вытащила телефон и увидела на экране: «Полина». Коробка стояла рядом, как чемодан у вокзала, только без надежды на море.
— Ну? — спросила Полина без приветствия.
— Уволили, — выдохнула я и посмотрела через стекло в зал.
Управляющий Дробышев маячил у стойки администратора и делал вид, будто проверяет что-то в телефоне. Смотрел он, конечно, на меня. Ждал, что я уйду без шума, без крика, без последнего броска кружкой в его блестящую лысину.
— С формулировкой? — спросила Полина.
— Красивой. «За неоднократное нарушение внутренних регламентов и утрату доверия». Прямо стихи.
На том конце коротко выругались. Я взяла из коробки туфлю без каблука и подняла его повыше, чтобы Дробышеву было видно. Он сразу отвернулся. Трусость у него была гладкая, ухоженная, в хорошем костюме. Полина заговорила тише: