Езда сквозь темно-серый мрак «портала» внушала непривычному уму подсознательный мистический ужас, с которым, впрочем, успешно боролось сознание, говорившее о том, что в этом мрачном облаке нет ничего опасного, ведь его активно используют для перемещения. И потому очень скоро древний первобытный страх неизвестного сменялся на некое трепетное благоговение и любопытство. Маше, правда, не так быстро удалось преодолеть страх перед «дырой» — во время преодоления портала она сильнее прижималась к мужу, и он чувствовал, как она дрожит, и поглаживал ее по плечу, пытаясь успокоить, хотя, конечно, ему и самому было все еще немного не по себе.

Когда наконец машины выехали «на ту сторону», супруги обнаружили удивительный факт — из конца октября, пронизанного ледяным дыханием приближающейся зимы они попали в лето — как им сказали, в конец июня 2018 года. По сравнению с тяжелым гулом живущего своей жизнью военного аэродрома тут было тихо, на разные голоса перекликались птицы и жужжали насекомые. Маша ошарашено вертела головой и тихо ахала, пораженная столь разительной переменой при переходе из одного мира в другой. Она даже наклонилась и сорвала несколько мелких цветочков и принялась задумчиво нюхать их — словно желая убедиться, что они настоящие и пахнут так, как и должны. Сам же Рычагов выразил свои чувства только удивленным хмыканьем — он старался не поддаваться эмоциям, мысленно готовя себя к потрясения совсем иного рода.

Гражданских (в том числе и Влодзимирского) увезли куда-то дальше, а остальных подследственных, охрану и следственную группу поместили в нескольких сборных домиках, окруженных таким же сборным забором, опутанным поверху колючей проволокой. Располагалось это место на том месте, где до появления портала находился поселок Кучма. По сравнению с Лубянской тюрьмой это был настоящий курорт, даже если не брать во внимание, что тут стоял конец июня. Главный признак «курорта» заключался в том, что следователи, которые по очереди работали с Рычаговым и его товарищами, не стремились «урыть» своих подследственных, заставляя их признать какие-нибудь бредовые обвинения. Нет; они работали на установление истины, и ради этой истины Рычагову пришлось пройти и многочасовой допрос на полиграфе, и несколько допросов с применением сыворотки правды, которая лишала человека воли и заставляла говорить только святую истину. Малоприятное, надо сказать, зрелище — человек, лишенный воли; его допрос проходит по особым формализованным правилам, не позволяющим следователю оказывать давление на подследственного. Впрочем, для Рычагова эти мучения окончились где-то за неделю, и по окончании этих испытаний он узнал, что дело его прекращено, и что за все свои прегрешения оптом он отделался строгим выговором по партийной линии и разжалованием на адекватный для себя уровень. Звание — капитан, потолок должности — комэск. Освободили и его жену, причем без малейших взысканий. Она-то в этом деле точно была ни при чем. У Рычагова от радости срывалось дыхание, когда он мчался навстречу ожидавшей его Марии. Вот теперь-то они наговорятся, и разделят радость, и обсудят происходящее, и даже позволят себе составить кое-какие планы на будущее… Наконец-то рухнула та тяжкая пелена неопределенности, которая мешала всему этому. Теперь впереди — только яркий свет, а все темное, липкое, страшное и несправедливое осталось далеко за спиной…