И вот в западной части неба послышался пульсирующий звук сверхмощных турбин, и вскоре мы увидели, как гигантский красавец МИ-26 в белоснежной зимней окраске на небольшой высоте приближается к аэродрому. Сопровождали его четыре злобно жужжащих ударных вертолета Ка-52 — хоть для немецкой авиации тридцатиградусный мороз считается нелетной погодой, все ж береженого Бог бережет.

Не было ни одного человека, который не бросил бы в сторону вертолетной группы хотя бы беглого взгляда. Краса и мощь, вот что я вам скажу. Вздымая из-под огромного винта ураган тугих воздушных потоков вперемешку со снежной пылью, гигантский вертолет совершил посадку на предписанную площадку, а его сопровождение, описав в небе полукруг, опустилось на свой вертолетный аэродром за небольшим лесочком. Пока их будут заправлять и обслуживать, в обратный рейс огромного «мишку» сопроводит другая четверка.

Рокот затихал, огромные лопасти замедляли вращение, и наконец совсем остановились. В задней части вертолета начали раскрываться грузовые ворота. Вот их створки застыли в открытом положении, на утрамбованный снег легла откидная аппарель. Прошло несколько секунд — и на этой аппарели показалась стайка настороженно оглядывающихся, плохо одетых детишек, как у нас сказали бы, «младшего школьного возраста». Пережив много опасностей, они были бледны и молчаливы, но их блестящие глаза говорили о том, что полет на невиданной машине произвел на них сильнейшее впечатление. Дети есть дети… Ничего, дай Бог, они быстро забудут все ужасы, что им пришлось пережить. Уж мы постараемся… Больше никто никогда не посмеет забирать кровь вместе с жизнью у наших детей для мерзких фашистов! Это ж надо было додуматься — использовать малышей в качестве доноров… Я, конечно, читала об этом когда-то ранее, но тогда это вызывало во мне просто возмущение и гадливость по отношению к фашистским ублюдкам, к этим нелюдям. Но тогда все это воспринималось как давно минувшее… Теперь же это было моим настоящим, в котором я активно участвовала, и во мне клокотала ярость, потому что я видела собственными глазами этих несчастных детей! И чувство сопричастности толкало меня к тому, чтобы броситься к малышам, обнять их всех, защитить, утешить и уверить, что теперь-то с ними не произойдет больше ничего дурного… Подобные чувства обуревали и Варвару. Она молчала, глядя на детей, и только губы ее сжались в тонкую полоску, а между бровями пролегла складка. Она красноречиво сжимала мою руку повыше локтя и ее состояние становилось для меня очевидным — до того, что казалось, будто мысли ее бьются о мою черепную коробку, мысли о том, что необходимо как можно скорей стереть с лица земли фашистскую заразу.