— Как Леонид Ильич? Что с таблетками? По-прежнему принимает ноксирон? И запивает зубровкой?

Память Медведева снова всколыхнулась. Отозвалась на вопрос, который был для него принципиально важным. Я увидел, как разбавляю «Зубровку» водой и заменяю снотворное на безобидный кальций.

— Стараемся помогать, но сон у Генсека плохой. Может проснуться в час ночи и мы с ним разговариваем часа три-четыре, пока не заснет. — я помедлил секунду, потом добавил:

— Нина Александровна тайком подсовывает ему настоящие таблетки. Недавно поймали за этим.

— Плохо, очень плохо. Я уже сто раз пожалел, что приставил к Брежневу Коровякову. Но она такой скромной женщиной показалась. Знающая, опытная медсестра. И рекомендовали ее настоятельно.

— Кто рекомендовал?

— Гвишиани, зять Косыгина. Она очень хорошо показала себя, когда у Алексея Николаевича были проблемы с сердцем. Собственно, я у них дома с Ниной Коровяковой и познакомился, когда навещал Косыгина.

Я постарался обязательно запомнить эту фамилию — Гвишиани. Его связь с Коровяковой мне совсем не понравилась.

Попрощавшись с Чазовым, вышел в коридор. На лестнице не удержался, пустился почти бегом, перепрыгивая через две ступеньки. Уже был на первом, как споткнулся, опрокинул ведро и едва не сбил с ног санитарку.

— Прошу прощения, — начал я извиняться, поддержав женщину под локоть, и осёкся.

Передо мной стояла моя мама. Моя собственная мама! Женщина, родившая того самого Владимира Гуляева, которым я когда-то был!

Волнуюсь о чужой памяти, а с моей-то что стало? Я ведь даже ни разу за день не вспомнил о том, что в этом мире мои родители еще живы! Даже забыл о том, что мать до самой пенсии работала в кардиологическом институте санитаркой. Ездила туда через всю Москву, с двумя пересадками на метро.

— Осторожнее надо, — сердито сказала она. — Возраст у вас не тот. Серьезный мужчина, а через две ступеньки летите. У меня сын так же по ступеням носится, сломя голову.

А я смотрел в её лицо и не мог выдавить из себя ни слова. Вот буквально месяц назад я так же смотрел на это лицо, стоя на кладбище у её могилы. На портрете она тоже была молодой женщиной, лет сорока. Я сам выбрал такое фото для памятника. А здесь она живая, и такая родная, будто не расставались, и не минуло уже двадцать лет после её смерти.

Я молчал. А что бы я мог ей сказать? Медведев для нее чужой человек. Ещё раз извинился и вышел. Настроение испортилось окончательно.

На первом этаже почувствовал манящие запахи и чуть позже заметил вывеску буфета. В животе заурчало от голода. Время далеко за полдень, и единственной за сегодня чашки бульона с сухарями явно недостаточно для поддержки сил крепкого молодого организма. В кошельке имелось семьдесят пять рублей. Солидная сумма для карманных денег!