— Ты знаешь что-нибудь о тех, кто это сделал? — решил я продолжить, раз уж Нао оказалась такой стойкой. — Они что-нибудь странное говорили? Называли друг друга по имени? Или говорили о каком-нибудь месте?
Она задумалась на некоторое время.
— Нет, — покачала она головой. — Там было семь человек — три девушки и четыре парня. Они сказали, что занимаются этим уже пять лет и что убили многих людей… Они сказали, что три года назад и Маму с Папой…
— Ясно, — вздохнул я.
Это оказалось тяжелее, чем я думал. Вроде бы за свои почти двадцать три года мне ни разу не приходилось вести с детьми подобный разговор.
Однако же, если полицейские с этим справляются, им бы стоило каждому по медали выдать.
— Братик, я проклята? — она подняла свой взгляд, позволяя мне увидеть что-то в них, от чего у меня сжалось сердце. — Лучше бы убили меня, тогда Мама, Папа, Дедушка… Сестра…
Я стукнул её по голове. Сдерживая свой гнев, я полностью серьёзно посмотрел в её глаза.
— Не говори глупостей, — чуть ли не угрожающим тоном прорычал я. — Ты не проклята. Людей не проклинают по факту их рождения. Ни тебя, ни кого бы то ни было. И если ты снова потеряешь кого-нибудь и снова подумаешь о проклятии, то запомни — это не проклятье. Просто им не повезло. А если ты осталась жива, то тебе повезло. Не нужно себя корить только потому, что ты была чуть более удачливой. Поверь мне, я знаю все об неудачах.
— Братик… — она почему-то сжалась.
Так сильно, что я уж было испугался.
А потом разрыдалась. Сопли, слюни… Я лишь фыркнул, притягивая к себе эту малявку, и позволяя ей вылить все эмоции мне на кофту.
Дети не бывают сильными. Они могут стараться такими казаться, но они не бывают сильными. Я был исключением. Но даже у меня были моменты, когда я плакал. Один раз, когда мне было четыре года. Это был последний раз, когда я лил слёзы.
Не стоит больше обманываться ее попытками казаться сильной.
— Моё имя Виктор. Виктор Громов, — улыбнулся я, поглаживая её голову. — Так что не зови меня братиком.
Даже когда она через несколько минут прекратила рыдать, я не стал её расспрашивать. Не потому, что она не могла ничего рассказать, а потому, что я не хотел, чтобы она снова окунулась в воспоминания.
Теперь я понимаю, что и начинать этот разговор не стоило. Благо, хоть ей, похоже, стало легче, и это немного успокаивало. Поэтому я и позволил ей ещё очень длительное время просидеть со мной в обнимку, уткнувшись лицом в мою уже обслюнявленную одежду.
Пока она приходила в себя и восстанавливала стабильное психологическое состояние, я размышлял об этих уродах. В общем-то, мозаика уже начала складываться в картину.