— ...объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловать невесту.

Я не успела подготовиться. Его рука легла на мой затылок — тяжелая ладонь, жесткие пальцы, — и мою голову запрокинули назад. Я ахнула, и этот звук застрял у меня в горле, когда его губы накрыли мои.

Никакой нежности. Никакого трепета. Это был акт утверждения права собственности. Он целовал меня требовательно, жестко, проталкивая язык мне в рот, пробуя на вкус, сканируя. Его пальцы сжали затылок сильнее — так фиксируют голову перед выстрелом. Я вцепилась в букет, ломая стебли лилий, чувствуя, как подгибаются колени.

А потом он отстранился — ровно на сантиметр. Его дыхание обожгло мои губы.

—Только попробуй упасть в обморок, topolina.

Шепот. Низкий, грудной, с акцентом, превращающим итальянское «мышонок» в бархатную угрозу. Я даже не сразу поняла, что он сказал это по-русски. Он говорил на моем языке, и от этого становилось в сто раз страшнее.

—Я приведу тебя в чувства при всех.

Я не упала. Чисто из упрямства. Я расправила плечи, чувствуя, как фата скользит по волосам, и заставила себя улыбнуться. Мышцы лица сводило судорогой, но никто не заметил. Все видели только счастливую невесту. Идеальный фасад.

Гостей повели в банкетный зал. Мой муж —муж, Господи, это слово звучало как приговор — положил мою ладонь на сгиб своего локтя и повел сквозь толпу. Его рука была горячей, сухой, и через шелк перчатки я чувствовала жар его кожи.

— Пей, — приказал он, когда мы сели за главный стол.

Передо мной появился бокал шампанского. Я посмотрела на золотистые пузырьки и покачала головой.

— Я не пью.

— Теперь пьешь. Это успокоит нервы. Мне не нужна жена, которую тошнит от страха.

Я взяла бокал. Сделала глоток. Пузырьки обожгли горло, но он был прав — руки перестали дрожать. Он смотрел на меня поверх своего бокала, и я чувствовала этот взгляд кожей. Как прикосновение. Как сквозняк.

— Ты красивая, — сказал он без всякого выражения, словно констатировал факт. — Бледная, как смерть, но красивая. Это хорошо.

— Что хорошего? — мой голос прозвучал резче, чем я хотела.

— Мне приятно смотреть на то, что мне принадлежит.

Я сжала ножку бокала. Тонкое стекло грозило треснуть. Он улыбнулся — впервые за вечер, — и улыбка эта была страшнее, чем его равнодушие. Белые зубы, чуть кривой клык слева, хищный прищур.

— Ты сломаешь бокал,piccolina. Порежешь пальцы. Будет больно. Расслабься.

— Я не могу расслабиться.

— Придется научиться.

Ужин тянулся вечность. Я не ела — двигала еду по тарелке, пока он вел светскую беседу с людьми, чьи имена я не запоминала. В какой-то момент моя мать поймала мой взгляд и одобрительно кивнула. Она была счастлива. Ее дочь — донна Кастильо. Поздравьте ее, она выиграла в лотерею, продав дочь в сексуальное рабство.