— У меня есть выбор? — скромно спросила она.
— Да, есть немного. Есть… салат, — спасибо Французу, — есть суп, — спасибо Французу, — есть гречка с мясом, — и здесь спасибо Французу. Это был полноценный обед, который я не поленился захватить с собой. Дома же просто разогревал. Ну или, если не удавалось что-то урвать там, покупал и сам готовил. Кое-как.
— Если есть выбор… тогда всё?
— Это ты меня спрашиваешь?
— Нет, я в смысле всё буду, если есть выбор.
— Проглот, — пробормотал я, чем вызвал у неё румянец на одной щеке. Уверен, что и до этого она заливалась румянцем, но под слоем грязи было не видно.
— Да нет, можно…
— Забудь, я пошутил, — покачал я головой. — Бери, — и поставил перед ней тарелку супа.
С этой тарелки я тоже есть теперь не буду. Как и из кружки, которую дал ей. Надо будет их пометить.
После супа в эту же тарелку пошла гречка, а после и салат. Саки показала себя не просто проглотом. Она была как чёрная дыра, в которую влезло всё. Она буквально запихивала за обе щёки еду, словно боясь, что я в последнее мгновение у неё всё отберу. Я даже не уверен, что она всё пережёвывала.
И на салате она забуксовала. Не в плане того, что не смогла съесть. О нет, она всё съест, я просто уверен. Просто эмоции, всё как обычно.
— Будешь творог? — спросил я, глядя на то, как он пародирует хомяка. — У меня осталось ещё.
Она закивала головой.
Вообще, теперь у меня с едой не было проблем. Я экономил на квартире, да, но не на еде, от которой зависело моё здоровье. Потому мой холодильник, который тарахтел, как трактор, теперь был пусть и не забит, но всё же не был пустым. И когда я полез за творогом, услышал плач.
Саки сидела над полупустой тарелкой, сжимая вилку, с щеками в разные стороны, как у хомяка, и плакала. Буквально поливала салат слезами, при этом ещё и не забывая жевать. Я не стал ей ничего говорить, примерно представляя причины.
Ты несколько месяцев, а может и целый год перебиваешься ночёвкой на холодной улице, едой, какая попадётся под руку, моешься, если повезёт. А здесь еда, вода, крыша над головой. Появляются мысли, что это всё не по-настоящему. Становится больно от того, чего ты был лишён всё это время, и вообще, насколько ты низко оказался, что даже это выглядит для тебя как чудо.
А может она плакала от временного облегчения, что хоть какая-то передышка в жизни. Я могу лишь гадать о причине, глядя на неё, но если бы мне вдруг действительно захотелось поплакать, то это были бы основные причины.
Когда она закончила лить слёзы, ела уже куда более медленно и размеренно. Я бы даже сказал, что тоскливо. Но от творога она не отказалась.