и увидел, как она свернула к дому, соседнему с домом священника. — Мама, кто живет слева от нас? — спросил он вечером, когда все сели за ужин. — Семейство Бегеманн. — А кто они такие? — Мы их почти не знаем. Мать с пятью дочерьми. Отец, видать, давно умер. — А что это за люди? — Трудно сказать, они такие скрытные. — Они католики? — Нет, протестанты. Отец был священником. — Есть там хоть одна незамужняя девица? — Конечно! Они все незамужние. А ты почему спрашиваешь? — Просто любопытно. Кто же кормит это семейство? — Никто. Они, видимо, богаты. — А имен этих девушек ты, наверное, не знаешь? Мать пытливо взглянула на него. — Нет, не знаю. Утром он отправился в поле на то же место. Ему хотелось написать синие фигуры крестьян среди вызревших хлебов и увядшей листвы буковых изгородей. Крестьяне носили блузы из грубого домотканого полотна, основа у него была черная, а уток синий, — получался черно-синий клетчатый рисунок. Когда блузы выцветали от солнца и ветра, они приобретали спокойный, нежный оттенок, великолепно подчеркивавший цвет тела. К полудню он почувствовал, что женщина притаилась опять где-то у него за спиной. Краем глаза он увидел, как ее платье мелькнуло около брошенного фургона. — Сегодня я ее поймаю, даже если мне придется бросить этюд недописанным, — пробормотал Винсент. Он все больше и больше привыкал наносить на холст то, что видел, стремительно, фиксируя свое впечатление одним страстным порывом. В старых голландских картинах его прежде всего поражало то, что они были написаны быстро, что великие мастера очерчивали предмет одним движением кисти и больше уже не прикасались к нему. Они писали с жадной торопливостью, чтобы не утратить свежесть первого впечатления и сохранить то настроение, в котором родился замысел. В пылу работы Винсент забыл о женщине. Когда он через полчаса случайно глянул в сторону, то заметил, что женщина вышла из-за дерева и стояла теперь перед фургоном. Он хотел броситься к ней, схватить ее и потребовать ответа, зачем она все время преследует его, но не мог оторваться от работы. Немного погодя он оглянулся снова и с удивлением увидел, что она все еще стоит у фургона и в упор смотрит на него. В первый раз она, не прячась, вышла из своего укрытия. Винсент продолжал лихорадочно работать. Чем усерднее он писал, тем ближе подходила к нему женщина. Чем азартнее он углублялся в свое полотно, тем нестерпимее жгли его эти глаза, устремленные ему в спину. Он слегка повернул мольберт, чтобы приноровиться к свету, и тут увидел, что женщина