грязью плащ. Проходили дни, похожие друг на друга как две капли воды: у Винсента уже не было ни мыслей, ни надежд. Он слушал, как сестры рассуждали о его занятиях; они не могли решить, то ли он пишет оттого, что помешался, то ли помешался оттого, что пишет. Идиот часами сидел на кровати Винсента и что-то тоскливо мычал. Винсент чувствовал, что несчастный видит в нем друга, и не гнал его. Нередко он и сам заговаривал с идиотом, так как никто другой не стал бы его слушать. — Они думают, что меня свела с ума живопись, — сказал он идиоту однажды, глядя на проходящих сестер. — Я знаю, что, в сущности, так оно и есть; художник — это человек, который слишком поглощен тем, что видит его глаз, а потому не может найти в себе силы для всех остальных дел. Но разве это лишает его права на существование? Собеседник в ответ лишь пускал слюни. Одна строчка из книги Делакруа, которую Винсент постоянно читал, заставила его наконец собраться с духом и встать с постели. «Я открыл живопись, — писал Делакруа, — когда у меня уже не было ни зубов, ни здоровья». Несколько недель Винсент не чувствовал ни малейшего желания выйти хотя бы на дворик, в сад. Он сидел в палате у печки и читал книги, которые ему присылал из Парижа Тео. Когда однажды с его соседом случился припадок, Винсент даже не взглянул на него и не поднялся со стула. Безумие для него стало естественным состоянием, ненормальное нормальным. С тех пор как он покинул общество нормальных, здравомыслящих людей, прошла целая вечность — теперь нормальными людьми были для него его товарищи по палате. — Мне очень жаль, Винсент, — сказал доктор Пейрон, — но я не могу больше выпускать вас за ворота лечебницы. Вы должны постоянно находиться здесь. — А работать в мастерской я могу? — Советую вам не делать этого. — Значит, вы хотите, чтобы я покончил самоубийством, доктор? — Ну, так и быть, в мастерской можете работать. Но только понемногу, час-два в день. Даже вид мольберта и кистей не мог вывести Винсента из оцепенения. Он сидел в кресле с обивкой под Монтичелли и тупо глядел сквозь железные прутья на пустые поля. Через несколько дней Винсента позвали в кабинет доктора Пейрона — надо было расписаться в получении заказного письма. Вскрыв конверт, Винсент обнаружил чек на четыреста франков, выписанный на его имя. Такой крупной суммы у него еще не было ни разу в жизни. Он недоумевал: чего ради вздумалось Тео посылать ему столько денег? «Дорогой Винсент! Наконец-то! Одно из твоих полотен продано за четыреста франков! Это „Красный виноградник“,