Глава 1
Мартовский утренний мороз вгрызался в открытую кожу с остервенением изголодавшегося цепного пса. Воздух был настолько стылым и плотным, что, казалось, его можно было резать ножом, но Альфонсо этого почти не замечал.
Тяжелый колун с длинной, отполированной до янтарного блеска ясеневой рукоятью со свистом рассекал сизую предрассветную дымку. Глухой, утробный треск разрываемой древесины эхом отскакивал от высокого глухого забора и растворялся в спящем Пскове.
Раз. Широкий замах, идеальная биомеханика движения, при которой в работу включается каждая мышца спины и плечевого пояса.
Два. Тяжелое, математически выверенное обрушение восьми килограммов кованой стали точно в геометрический центр промороженного соснового чурбака.
Три. Сухой хруст, и полено покорно разваливается на две симметричные плахи, обнажая желтоватую, пахнущую смолой и сыростью сердцевину.
Снег под тяжелыми, подбитыми мехом ботинками давно превратился в спрессованную ледяную корку, густо усыпанную свежей щепой. Змиенко сбросил стеганую телогрейку еще полчаса назад. Оставшись в одной тонкой фланелевой рубашке с закатанными по локоть рукавами, он работал с пугающей, нечеловеческой ритмичностью. Грубая ткань на спине потемнела от пота, прилипнув к лопаткам. Мышцы предплечий горели ровным, тягучим огнем, сухожилия натянулись, словно гитарные струны, готовые лопнуть от чрезмерного напряжения, но хирург лишь упрямо стискивал челюсти.
Этот жесткий, изматывающий до предела физический труд был его единственным спасением. Лекарством. Грубым, примитивным, но безотказно работающим антидотом против той липкой, удушающей экзистенциальной пустоты, которая пыталась сожрать его изнутри.
Блондин перехватил рукоять колуна побелевшими от напряжения пальцами, смахнул тыльной стороной ладони едкую испарину со лба и потянулся за следующей колодой. Металл ударил по дереву с такой силой, что в кисти отдалась резкая вибрация.
Никакой жалости к себе. Никакого права на слабость.
Ледяной рассудок доктора прекрасно осознавал анатомию собственной катастрофы. В том, что его прошлая жизнь обратилась в радиоактивный пепел, не было вины слепого рока. Он сам, собственными руками, возвел этот карточный домик из амбиций и сам же его сжег. Позволил Комитету выпотрошить свою психику. Своими изменами и эгоизмом выжег любовь Леры, превратив ее в недосягаемый фантом. Не просчитал риски и потерял всё, что имело хоть какую-то ценность.
Значит, скулить и заниматься самобичеванием теперь — непозволительная роскошь. Хандра делает человека уязвимым, а уязвимость — это первый шаг к гибели. Чтобы выиграть в партии против бессмертного Виктора Крида, нужно было перестать быть человеком и стать механизмом. Совершенной системой, не дающей сбоев. Чувство вины следовало запихнуть в самый темный, забетонированный подвал сознания, заварить люк автогеном и просто функционировать. Ради того, чтобы выжить.