Именно такую погоду обычно называют романтичной.

Лично я называла её депрессивной.

– Воронцова, не спи! – раздался на весь салон бодрый голос нашего куратора.

Я даже не повернулась.

– Я медитирую.

В автобусе кто-то тихо фыркнул.

– С открытыми глазами? – не сдавался преподаватель.

Я лениво перевела на него взгляд.

– Это новый уровень. До него ещё духовно дорасти надо.

По салону прокатился дружный смех.

Кто-то даже захлопал.

Куратор тяжело вздохнул, потер переносицу так, словно у него внезапно разболелась голова, и посмотрел на меня тем самым взглядом, которым обычно смотрят на людей, добровольно наступающих на грабли.

– Когда-нибудь ты договоришься.

Я пожала плечами.

– Обязательно. Но сегодня настроение хорошее, не хочется его портить.

Снова смешки.

– Воронцова...

– Что?

– Ты невозможна.

– Это не недостаток. Это талант.

Теперь уже смеялись почти все.

Преподаватель лишь обречённо закатил глаза и отвернулся. Он давно понял простую истину: спорить со мной – всё равно что пытаться перекричать ураган. Можно, конечно. Но толку никакого.

За четыре года учёбы он предпринимал героические попытки перевоспитать меня. Сначала пытался делать замечания. Потом вызывал «на серьёзный разговор». Потом обещал снизить баллы за поведение. Потом просто махнул рукой. В какой-то момент даже признался другим преподавателям:

– Если Воронцова молчит больше пяти минут подряд, значит либо заболела, либо готовит что-то опасное.

И знаете что? Он был абсолютно прав. Я вообще была неудобным человеком. Не любила, когда мне указывали, как жить. Не переносила высокомерия. Терпеть не могла людей, которые считали себя лучше остальных только потому, что громче говорят или дороже одеваются. Если кто-то пытался пролезть без очереди – очень быстро выяснялось, что очередь прекрасно умеет двигаться и в обратную сторону.

Если кто-нибудь начинал хамить официантам, кассирам или продавцам, я обычно не проходила мимо. Почему-то такие герои мгновенно теряли весь свой боевой настрой, когда понимали, что им готовы ответить.

А если на улице находился особо самоуверенный экземпляр, решивший познакомиться с помощью фраз вроде «эй, красавица», то заканчивалось это, как правило, одинаково. Он долго сидел на асфальте, держась за ушибленное самолюбие, и переосмысливал жизненные ценности.

Иногда ещё и за нос.

Папа однажды совершенно серьёзно посмотрел на меня после очередной истории и сказал:

– Арина, ты не дочь.

Я тогда даже насторожилась.

– Спасибо, пап. Очень вовремя сообщил.

Он невозмутимо продолжил:

– Ты стихийное бедствие. Причём официально незарегистрированное.