Я выдохнул.

— Спасибо, Евгений Степанович. Я ценю ваше понимание.

— Да брось, — отмахнулся он. — Ну, в твоем-то положении, Громов, так тем более. Уладишь все свои дела, вернешься. Служба никуда не денется, не переживай.

Я замер, нахмурившись. Что за положение? О чем он? Кроме разбитых вдребезги отношений с отцом, никакого другого «положения» у меня вроде как не было. По крайней мере такого, о котором мог бы знать Докучаев. Может, он намекал на мое опальное состояние? На то, что любой шанс наладить отношения с родом в столице нужно использовать?

— Э-э-э… да, — протянул я, не зная, как реагировать. — Еще раз спасибо.

— Давай, бывай. Если что, держи в курсе.

Он положил трубку. Я отнял телефон от уха и несколько секунд смотрел на темный экран, прокручивая в голове его последнюю фразу. «В твоем-то положении». Но времени на размышления не было. Разрешение на отъезд было получено, поэтому нужно действовать быстро, пока Докучаев не передумал, или пока не всплыли какие-нибудь новые обстоятельства.

Я вскочил с кровати. Быстрый душ, чтобы окончательно прогнать остатки сна. Затем в гардеробную.

Чемодан, найденный в дальнем углу, оказался из дорогой, толстой кожи, с монограммой «В. Г.» на медной табличке. Наследство из прошлой жизни Виктора. Я открыл его на кровати и начал методично, без суеты, собирать вещи.

Несколько свежих рубашек, пара брюк, белье, туалетные принадлежности. Костюм, в котором можно явиться в приличное общество. Свитер на случай холодной столичной погоды. Я двигался быстро, почти на автомате. Каждая вещь ложилась на свое место. В этом механическом процессе был свой терапевтический эффект — он не оставлял времени на тревожные мысли о предстоящей встрече.

Когда чемодан был почти полон, мой взгляд упал на стол, где лежал гримуар. Брать ли его с собой? Мысль была соблазнительной. Долгая дорога в поезде, вечера в гостинице — идеальное время для изучения материала. Но тут же пришло осознание риска. Что если его обнаружат? Обыск на вокзале, случайная проверка. Говорящая книга, наполненная запретными знаниями — это прямой билет в казематы Инквизиции, без права на апелляцию. И в столице мне Корней уже не поможет.

Нет. Он останется здесь. Положу его в ящ…

— Куда ты меня положишь⁈ — тут же возмутился букварь. — Не смей этого делать! Я буду лежать тут и прикинусь ветошью! Если кто-нибудь зайдет, я не буду с ним разговаривать, я ж не поехавший манускрипт!

— Тебя написал полуэльф, жаждавший доказать своему отцу, что даже такой полукровка, как он, достоин места под эльфийским солнцем, и в книге масса информации о запретных техниках.