От вчерашней тишины не осталось и следа. Сегодня поместье жило. Откуда-то из глубины сада доносился мерный щелк садовых ножниц, воздух пах свежескошенной травой. Окна особняка, вчера казавшиеся темными и слепыми, сегодня блестели на солнце чистотой. Я даже удивился, потому что буквально сутки назад у меня создалось ощущение запустения, словно здесь кроме отца и одной служки больше никого и нет.

А оно вот как вышло. Выходной у всех разом вчера был, что ли.

Когда я поднялся по мраморным ступеням, входная дверь открылась прежде, чем я успел коснуться бронзового молотка. На пороге стоял человек, которого я вчера здесь не видел.

Он был стар, очень стар. Лет за семьдесят, не меньше. Его лицо сплошная сеть глубоких морщин, кожа тонкая и дрябловатая. Но старость не согнула его. Он стоял с прямой, почти солдатской выправкой, его плечи были расправлены, а подбородок чуть вздернут. На мужчине был безупречный черный фрак старого покроя, накрахмаленная до хруста белоснежная рубашка и черный галстук-бабочка. Он был похож на реликт ушедшей эпохи, каким-то чудом сохранившийся до наших дней.

Мое прошлое сравнение с музеем стало еще более уместным, отчего я чуть не хмыкнул себе под нос.

— Добрый день, господин Громов, — его голос был под стать внешности: суховатый, но чистый, без старческого дребезжания. Каждое слово он произносил с идеальной дикцией.

— Добрый день, — ответил я, пытаясь найти в его лице хоть что-то знакомое. Память Виктора молчала.

Старик, заметив мое замешательство, позволил себе легкую, едва заметную улыбку. Она не тронула его губ, лишь на мгновение смягчила строгий взгляд ясных умных глаз.

— Григорий, — напомнил он. — Много лет прошло. Не удивлен, что вы меня не помните.

Григорий. Имя как ключ отперло дальний запыленный уголок чужой памяти. Я увидел его. Моложе лет на десять-пятнадцать, но с той же безупречной выправкой. Он учил маленького Виктора завязывать галстук и приносил ему в комнату поднос с чаем и печеньем, когда тот болел. Он был не просто дворецким. Он был частью этого дома. Частью его детства.

— Теперь вспомнил, — сказал я, протягивая руку. Его рукопожатие оказалось на удивление крепким для его возраста. Сухая прохладная ладонь, твердые сильные пальцы. Хватка человека, который всю жизнь служил, но не прислуживал. — Действительно, много лет прошло.

— И не говорите, господин. Надолго к нам?

— Думаю, что на ближайшую неделю так точно.

Он учтиво кивнул, его лицо снова стало непроницаемым.

— Могу я чем-то помочь?

— Если можно, распорядитесь, чтобы в мою комнату подали чистое постельное и навели там порядок, — попросил я.