Она сделала глубокий вдох и потянулась к этому чувству. К тому холодному, мерцающему кристаллу, который она нашла в своей внутренней пещере. И он отозвался.

Алиса видела, как изменилось лицо Лидии. Оно стало почти прозрачным, словно вырезанным из лунного камня. На стенках стакана, который Лидия держала в руках, начал образовываться тонкий, почти невидимый слой инея. Он расползался, покрывая стаканчик морозным узором.

Лидия открыла глаза и протянула стакан Алисе.

— Выпей.

— Ты ее отравила что ли как-то, что я не заметила? — пошутила Алиса, но смех получился нервным. Она взяла стакан. Он был ледяным, и это сразу насторожило девушку, но она все равно подтянула его к себе.

— Нет, — улыбнулась Лидия. — Просто сделай еще глоток.

Алиса поднесла трубочку к губам и втянула жидкость. И тут же отстранилась, закашлявшись. Напиток был не просто холодным. Он был обжигающе ледяным. Таким, что, казалось, заморозил ей горло.

— Она ледяная! Я же простужусь! — воскликнула она, а затем осеклась, глядя на стакан, покрытый толстым слоем инея, на улыбающееся лицо Лидии, на ее глаза, в которых все еще мерцал холодный голубоватый свет. — Ты… что ты сделала⁈

* * *

— Составлял, — сказал Григорий Палыч. — Совсем недавно. Недели три назад.

Я задумался. Три недели. Видимо, примерно тогда его состояние стало приближаться к критическому значению, когда он стал задумываться об уходе. Нехотя, но стал, и поэтому решился на такой шаг.

— И где оно хранится?

— В кабинете, — ответил дворецкий, и в его голосе прозвучали нотки неловкости, словно он сообщал мне нечто, что я не должен был знать. — В сейфе.

Я кивнул, принимая эту информацию. Все становилось на свои места. Резкое ухудшение здоровья, затем завещание. И, как вишенка на торте, попытка в экстренном порядке оформить брак, чтобы вскочить на последнюю ступеньку уходящего паровоза.

— Мне абсолютно все равно, что там написано, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, чтобы он понял, что я не претендую на наследство. Не сейчас. — Но поведение этой… — я запнулся, подбирая слово, — хамоватой курицы и состояние отца мне категорически не нравятся.

Лицо Григория помрачнело. Его губы сжались в узкую линию. Он смотрел на меня, и в его взгляде я увидел то, чего не ожидал. Понимание. Он думал о том же, о чем и я.

— Вы думаете?.. — начал он почти шепотом, но не закончил, словно боясь произнести страшную догадку вслух.

— Я ничего не думаю, Григорий Палыч, — отрезал я. — Не хочу клеветать на человека даже после того, что мы сейчас увидели. Но проверить все же было бы неплохо.