решение, когда вы ляжете в одну постель. Меня спас стук в дверь. Вежливый, но настойчивый. — Ваше Величество? — прозвучал голос слуги из-за двери. — Вы готовы к завтраку? Госпожа Анна Александровна, господа Меньшиковы и капитан Рыльский ожидают вас в столовой. — Сейчас буду! — бодро откликнулся я, надевая маску только что проснувшегося дурачка. Быстрым движением я проверил тайник под кроватью. Чемодан с «игрушками» лежал надежно упрятанный, прикрытый безвкусными рубашками Николая. Замок послушно щелкнул. Все было в полном порядке. Я спешно умылся, почистил зубы, запрыгнул в кожаные брюки и накинул на себя белую рубаху с пышными рукавами. Глянул в зеркало. А-ля дерзкий граф на свидании… Усмехнувшись своему отражению, я отправился вниз. В гостиной меня уже ждали. Я занял свое место за столом. Анна сидела напротив меня, прямая, как кипарис. И снова в черном. Глубокий бархат, воротник под самый подбородок. Траур по Глебу? По своей свободе? По иллюзии выбора? Ее лицо было маской из белого мрамора, а глаза сверкали холодными осколками таежного льда. Она не смотрела ни на кого, методично ковыряя вилкой в тарелке с фруктовым салатом. Воздух вокруг нее вибрировал колючим напряжением. Рыльский, сидевший по правую руку от меня, был слегка помят. Мой ночной успокоительный апперкот оставил ему синяк под челюстью. Мужчина откашлялся. Его голос зазвучал чуть более хрипло, чем обычно: — Ваше Величество, Летучий Голландец готов к отлету. Баллонеты наполнены, двигатели проверены, команда на борту. Отправимся по вашему указанию. Желательно — сегодня. Я вспыхнул детской, искренней радостью. Буквально захлопал в ладоши: — Дирижабль! Ура! Летим домой! В Питер! Наконец-то! — Я повернулся к Анне, сияя: — Аннушка, слышала? Скоро увидим матушку! И всяких тетушек! И… и салюты, наверное, будут! Правда, здорово? Рыльский вздрогнул, едва заметно. Его взгляд на секунду замер на моем лице, полном наигранного восторга. Знание, спрятанное под синяком, столкнулось с этим дурацким спектаклем. Он быстро опустил глаза, сглотнув комок недоумения или страха. Завтрак прошел в тягостной тишине, нарушаемой только моими нелепыми восклицаниями о вкуснейшей ветчине и о прелестных крымских грушах. Анна встала первой. Когда она уже почти вышла из-за стола, спиной к нам, я окликнул ее: — Анна Александровна! Она замерла, не оборачиваясь, и втянула голову в плечи, будто я собирался ее ругать, как провинившееся дитя. — Прошу вас… — мой голос стал мягче, почти задушевным. — Смените платье. Для дороги. На светлое.