Отступив, он растворился в толпе солдат, оставив Софию стоять среди трупов и алых луж под черным знаменем. Это была победа. Но внутри почему-то зияла пустота.

* * *

Мне было холодно. Но не от мраморных стен усыпальницы или майского ветра за витражами. Этот холод шел изнутри. Он леденил кости, сковывал лицо в непроницаемую маску.

Я стоял у края открытой могилы. На мне сидел черный императорский мундир, расшитый золотыми нитками — символом моего незримого гнева. Передо мной расположились ряды гробов, покрытых траурным пурпуром с золотым двуглавым орлом. Ольга Меньшикова. Знать. Гвардейцы. Пепел Царского Леса.

Дым ладана стелился тяжелыми клубками, не в силах перебить запах смерти и формалина. Монотонный голос патриарха бубнил о «вечном покое» и «жертве во имя Отечества».

Жертва. Слово, от которого сводило скулы. Они погибли из-за Анны, из-за ее отчаянного бегства, из-за Зверобога… из-за меня. Потому что я не смог предотвратить. Потому что играл в дурачка слишком долго. На регентшу моя жалость не распространялась. Она была политиком. А политика — это игра с предельными ставками… Она это знала.

Рядом со мной стояла Анна. Безжизненная статуя в черном. Ее рыжие волосы были скрыты траурной фатой. Лицо под ней выглядывало фарфоровой маской, лишенной всякого выражения. Глаза казались огромными, пустыми озерами, устремленными куда-то сквозь гроб матери. Она не плакала. Не шевелилась. Казалось, она даже не дышала. Единственным ее движением за время похоронной панихиды было, когда она бросила белую розу на бархат крышки гроба Ольги. Цветок упал беззвучно. Он будто был символом ее увядшей жизни и осиротевшей души.

Мне было искренне жаль ее… Больше всех… Так как причиной ее несчастий был именно я. Она мне понравилась при первом знакомстве… Но как говорится: произвести на человека впечатление не так уж и сложно, гораздо сложнее — удерживать человека под впечатлением всю жизнь… Меня не удержала.

Я перевел взгляд на Рыльского. Он стоял по стойке «смирно», отдавал последнюю честь, но его тело было напряжено, как натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. Лицо серое, изможденное, под глазами — синяки бессонницы и, возможно, слез. Его глаза, обычно холодные и жестокие, сейчас были красны и наполнены влагой. Он смотрел на гроб Ольги с такой немой, животной тоской и болью, что казалось, его сердце не выдержит и взорвется всеми клапанами. Его рука, тяжело лежала на эфесе меча: пальцы белели, как мрамор.

Рябоволов же, как и всегда, был воплощением самой безупречности. Он щеголял в темно-синем мундире Тайного Отдела. Его деревянно-механический протез с рубинами был неподвижен. Но холодные и внимательные синие глаза сканировали зал, оценивая каждое лицо, каждую слезу, каждый притворный вздох.