София смотрела на него. На его перекошенное от ужаса лицо. На седину в его волосах, которую она раньше не замечала. Вдруг вся ее ненависть, вся ее спесь, все ее амбиции куда-то ушли. Остался только холод. И страх. И безумная, детская жажда защиты. Она слабо сжала его мундир на плечах. Ее губы дрогнули.
— Папочка… — выдохнула она, и голос ее был тонким, слабым, как у испуганного ребенка. — Мне… плохо… Холодно… Папочка… прости… прости меня…
Слезы, горячие и соленые, хлынули из ее глаз. Они текли по щекам, смешиваясь с пылью и кровью. Она не могла их остановить. Она умирала. Это было негероично. Это было страшно. Больно. И так… так несправедливо.
— Нет! — зарычал Олег, обезумев от горя. Он снова наложил руки, трясясь всем телом. — Нет! Я спасу тебя! Держись! Держись, Софа! — Его голос сорвался в рыдание. Белый свет погас окончательно. Он просто держал ее, прижимая к своей груди, качая, как маленькую, не обращая внимания ни на кровь, ни на боль в собственной душе. Его слезы капали ей на лицо. — Моя девочка… Моя хорошая…
София чувствовала, как силы покидают ее. Темнота наплывала на края зрения. В этой темноте не было места республике, мести или власти. Только лицо отца. Его боль. Его слезы. Она хотела сказать, что любит его. Что прощает. Но губы не слушались.
Грохот приближался. Это были тяжелые, металлические шаги. София сквозь мутнеющий взгляд увидела огромную тень, накрывшую их. Полковой голем. Тот самый. Он стоял над ними, его оптические сенсоры холодно светились красным в дыму. Его рука-пушка опустилась. Направилась. Прямо на ее отца. На Олега Верейского, который сидел на коленях в пыли и крови, качая на руках свою умирающую дочь. Он не смотрел на голема. Он смотрел только на Софию. Его глаза были пусты. В них не было больше ни ярости, ни амбиций. Только бесконечная боль и пустота грядущей неминуемой потери.
Голем выстрелил.
Отец дернулся. Его затылок… его просто не стало. Только красный туман и обломки черепа. Его тело, еще державшее свою доченьку, медленно рухнуло набок. На нее. Теплая кровь залила лицо, грудь. Последнее, что увидела София перед тем, как тьма поглотила ее окончательно, было безжизненное лицо папы, прижатое к ее щеке. И ощущение его рук, все еще обнимающих ее.
Потом все исчезло… Навсегда…
Глава 14
«Симфония власти и Церкви противоестественна и губительна для обоих. Опираясь на власть, иерархи получают привилегии, имущество, деньги и прочие блага. Платят — духовной свободой. Церковь попадает в зависимость и оправдывает поступки имперской власти, теряя в глазах гражданского общества нравственный авторитет.»