От них обеих веяло пожаром… Пожаром ненависти. Анна ненавидела меня за Глеба, за украденную жизнь, за вынужденную роль невесты. Валерия… ненавидела за силу, за манипуляции, за этот проклятый поцелуй-эксперимент и за только что случившееся. Но в этом пожаре, в самой его сердцевине, вылетали искорки чего-то иного. Искорки влечения, интереса, азарта перед опасностью, которую я, возможно, олицетворял. Сладкий яд, который они не хотели, но не могли не попробовать.

Я закрыл глаза. Тысячелетия. Океан времени, через который я прошел. Сколько таких искорок видели мои глаза? Сколько пожаров чувств — от чистого пламени первой любви до тлеющих углей страсти и горького пепла потерь — опалило мою душу? Я пережил стольких… Женщин, друзей, детей. Мысль о них до сих пор острой болью отзывалась где-то в глубине души. Сердце разбивалось не раз и не два. Оно знало все оттенки боли, которые может причинить любовь. Она мешала. Она отвлекала. Она делала уязвимым того, кто должен был быть непоколебим. Она приносила страдания.

И все же… — я прикоснулся пальцами к своим губам, еще хранившим отзвук поцелуя Валерии. Все же она никогда не надоедала. Эта странная, иррациональная сила. Эта способность заставить древнее сердце биться чаще, по-иному, не как механизм власти, а как живую плоть. Этот сладкий, опьяняющий яд, за которым всегда следовало горькое послевкусие страдания или разочарования, но который всегда манил снова. Сладкий яд… Все такой же желанный. Все такой же опасный.

Но от мыслей меня отвлекло холодное золото Кольца. Оно нагрелось и едва заметно дрогнуло. Знакомое ощущение связи потянулось к сознанию. Мак открыла канал.

— Господин? Николка тут… ну, очень нервничает. Говорит, срочно! — мысленный голосок джинна звучал взволнованно, без обычного озорства.

Я внутренне вздохнул, отсекая личные мысли и коснулся Кольца, открывая канал полностью. В моем сознании возник образ Николая, сидящего за императорским столом в Зимнем. Лицо Соболева-младшего светилось мертвенной бледностью, а глаза были широко раскрыты от паники.

— Соломон! — мысль Николая ворвалась резко и громко. — Кошмар! Рыльский… Лев Павлович… Он застрелился! В своих покоях! И Анна… Анна сбежала! Нашли записку няне… Она ушла! Куда — неизвестно! Что мне делать⁈ Я… я не знаю! Я пытался связаться с Рябоволовым, но его пока нет во дворце!

Эти вести ударили по мне тяжелой дубиной. Рыльский… сильный, верный, пусть и сломленный, но все же — Лев Империи. Он меня удивил… А Анна… исчезла в ночи, сбежала от меня и от всего этого жестокого фарса судьбы. Теперь она была в большой опасности.