У нее, Каролины, по крайней мере, не было выбора. А у этой девицы, наверное, был. И она выбрала поехать, потому что боялась прослыть трусихой. Или потому что ее родители решили, что русский двор - это хорошая партия для замужества. Или потому что она, как и Каролина, просто не знала, куда еще себя деть.

Пути дворянских дочерей были узкими, как лезвие ножа. Один шаг влево, один шаг вправо, и ты падаешь в пропасть. Замужество, монастырь, служба при дворе, гувернантка, старая дева в поместье у скупого брата. Вот и все варианты.

Каролина выбрала службу.

Оставалось надеяться, что служба выберет ее.

Выехали из Берлина ранним утром 31 мая 1817 года. Карета была большой, дорожной, с гербом Прусского королевства на дверцах - принцесса ехала в отдельном экипаже, а фрейлины разместились в двух других, поменьше. Каролина оказалась в одной карете с Эльзой и саксонской графиней - той самой, которую звали Анна-Мария, и которая, как выяснилось, была не такой уж богатой, как казалось: ее отец проиграл состояние в карты, и поездка в Россию была последней надеждой семьи поправить дела.

Дорога была долгой и утомительной, хотя летняя погода смягчала трудности. Колеса иногда увязали в грязи после недавних дождей, но в основном путь был сухим. Лошадей меняли на почтовых станциях, где пахло навозом, дымом и кислой капустой. Девушки спали вповалку на жестких сиденьях, кутаясь в шали и одеяла, просыпались от толчков, пили теплый бульон из оловянных кружек и снова засыпали.

Каролина смотрела в окно. Прусские поля сменялись польскими. Польские - литовскими. Литовские - русскими. Она почти не замечала границ - только по тому, как менялись лица на почтовых станциях, как звучала чужая речь, как пахло в корчмах - иначе, чем дома.

На одной из станций под Ригой, когда карета остановилась на ночлег, Каролина вышла размять ноги. Небо было высоким, светлым, на западе догорала вечерняя заря. Вдалеке виднелся шпиль церкви - лютеранской, как поняла она по очертаниям. Значит, здесь еще была Европа. Еще не Россия.

Она постояла на крыльце корчмы, вдыхая влажный балтийский воздух, и вдруг поняла, что плачет. Не всхлипывая, не заливаясь слезами - просто слезы текли сами собой по щекам, и она не могла их остановить. Она плакала по отцу, по дому, по матери, по той жизни, которая могла бы быть, если бы Наполеон не разорил Пруссию, если бы у нее было приданое, если бы она вышла замуж за того белокуро́го лейтенанта, который ухаживал за ней три года назад и потом исчез - уехал в Кельн и больше не писал.

- Ты чего? - Эльза вышла следом, зябко кутаясь в шаль. - Простынешь. Иди в дом.