— Дядя Степа, — перекрикивая гул конвейера, недоуменно поинтересовался референт Зотов. — А почему у любовницы?

— Потому что домой такое дерьмо не принесешь…

Линия транспортировала заготовки дальше, туда — где они, пройдя ряд сложнейших манипуляций, превращались в те самые тысячачетырестадвадцатимиллиметровые трубы, ради которых и затеяли весь этот сыр-бор.

В отличие от референта Зотова, жар не смущал Степана Яковлевича Дамбицкого. Член Политбюро и тяжеловес советской промышленности шел вдоль ограждения, держа горделивую осанку. Он хотел, чтобы немецкие партнеры видели: Дамбицкий — это не какой-то там кабинетный червь, это — человек, который не хуже местных металлургов разбирается во всех нюансах производства.

Стрелец чувствовал, как под ногами вибрирует бетонный пол. Странно, но это не тревожило, а, наоборот, успокаивало его, будто вибрация и была тем едва уловимым свидетельством, которое говорило: «Все — отлично. Все идет по плану!» Советник шел слегка позади основной группы. Он отстал не случайно, а ради того, чтобы наблюдать за людьми. Пока все развивалось именно так, как он и рассчитывал. Доктор Герхардт прислушался к его совету и сместил акценты презентации на самые брутальные этапы производственного процесса, попав таким образом в ту самую точку — в особенность характера высокого гостя.

Влиятельный советский чиновник с восхищением осматривал цеха немецкого концерна и вспоминал, с чего все начиналось. Как сорок лет назад он, тогда еще просто Степка Дамбицкий, приехал на строительство Кузнецкого металлургического комбината по комсомольской путевке. Парню только-только стукнуло девятнадцать. Свежеиспеченный выпускник фабрично-заводского училища при смоленском механическом заводе имени Калинина, с небольшим рюкзаком за плечами и фибровым чемоданом, изнутри украшенным портретом Любови Орловой, он уже бесстрашно мерил ногами землю Западной Сибири.

Романтические мечты и юношеский идеализм очень быстро столкнулись с суровой реальностью. Котлован под доменную печь копали вручную, обычными лопатами. Зимой, в сорок градусов мороза, бетон замерзал раньше, чем его успевали вывалить из тачек. Приходилось жечь костры прямо в яме, круглосуточно прогревая неподатливый грунт.

Первое время из средств механизации была одна кобыла по кличке Марта и пара сотен тачек на деревянном ходу. Когда тачка ломалась, стоял крик на всю стройку. Особист сразу заходился про вредительство и врагов, начальство требовало давать план и укладываться в сроки, а Орджоникидзе круглые сутки висел на проводе, добавляя жару из Москвы. Ор стоял постоянно. От отчаяния, от беспомощности, от бессилия. Но и от внутренней убежденности: костьми ляжем, но сделаем!