руководству жалобу на свое мизерабельное состояние. Они просили (на это нужно было официальное разрешение, потому что старую цеховую структуру никто не отменял) разрешить им заниматься другим ремеслом — поскольку по художественной части делать им, мол, больше нечего и детей кормить тоже нечем. А все потому, печалятся мастера, что «через слово Божие почтение к образам заметно ниспало». Церковные и околоцерковные заказы — от больших алтарей до грошовых ex-voto — в протестантствующем городе внезапно перестали существовать. Сам Лютер не то чтобы в этом был повинен лично. Суеверия, связанные с чудотворными изображениями, он ругал; о храмовом великолепии отзывался кисло (в конце концов, его виттенбергские тезисы отчасти вызваны к жизни тратами папства на строительство новой базилики Св. Петра) — и вообще считал, что слышание учительного слова важнее для формирования христианина, чем любой визуальный опыт. Но принципиально считать любое изображение идолопоклонством (а из буквы Писания такой вывод делали слишком многие, вот и в Страсбурге случилось) не соглашался, искусство в общем и целом терпел. А иногда и на свой лад ценил. Однако грань, отделявшая протестантизм — весь протестантизм — от тотального запрета на фигуративное искусство, была очень тонка. И неизвестно, удержался бы тот же Лютер от того, чтобы ее перейти, если бы не Лукас Кранах. Тот был не какая-нибудь эльзасская гольтепа, страсбургский пролетарий художественного труда, а придворный живописец, любимец саксонских герцогов, которые Реформацию, конечно, поддерживали всеми силами, но от подобающей ренессансным государям любви к изящным искусствам отказываться решительно не собирались при любой конфессиональной погоде. Лютеру он был один из ближайших друзей; прячась после эдикта Вормсского рейхстага, объявившего его вне закона, реформатор чуть ли не самое прочувствованное письмо по этому поводу отправил именно Кранаху. Позже Кранах приютит у себя сбежавшую из бенедиктинского монастыря Катарину фон Бора, и он же будет свидетелем на свадьбе Катарины и Лютера. Все это совершенно не мешало Кранаху, а точнее его безразмерной мастерской, исполнять любые заказы — хоть духовные, хоть напропалую светские, хоть католические, хоть протестантские; лишь бы платили. О непременном художественном достоинстве всего этого приплода говорить, увы, не приходится. Но при этом Кранах удивительно точно — право, как мало кто из его современников во всей Европе — умел буквально нутром угадать, что именно требуется от живописи по