иерархии, отказ от почитания икон и мощей. Против богемских еретиков потребовалось снарядить несколько крестовых походов, но притом, что характерно, замирению способствовали не столько карательные акции, сколько чувствительные и беспрецедентные уступки в адрес гуситов со стороны церкви — в частности, дозволение мирянам причащаться под двумя видами, не только хлебом, но и вином (та самая «чаша», требование которой превратилось в гуситский лозунг). И даже после замирения вовсе искоренить гуситство тогда, в XV веке, оказалось невозможным — а вот небывало изнурительная борьба с ним и вынужденные уступки еще больше подорвали незыблемость католической ортодоксии, непререкаемость ее авторитета. Понадобилось совсем немного времени, несколько десятилетий, чтобы протест еще одного ученого проповедника — снова против проклятого церковного богатства, против растленной римской курии, против индульгенций и всего, что за ними стояло, — превратился в великий религиозный, политический и культурный переворот, изменивший лицо мировой истории.

Часть вторая. Как 500 лет Реформации сформировали современный мир

Часть вторая. Как 500 лет Реформации сформировали современный мир Реформация, вступившая уже во второе 500-летие своей истории, — не просто событие, которое радикально повлияло на конфессиональный расклад христианства и на демографию Европы, изрядно потрепанной религиозными войнами. Это еще и точка отсчета истории современного западного мира со всеми его бедами и успехами. Бог весть почему, но нам нравится, когда исполинское, неповоротливое, тысячеглавое историческое дело можно вывести из маленького приватного поступка — или иногда даже не столько поступка, сколько реакции на обстоятельства, сдавившие одну-единственную человеческую личность. Стакан воды, опрокинутый герцогиней Мальборо на юбки королевы Анны, привел к окончанию войны за испанское наследство и к Утрехтскому миру, перекроившему карту двух континентов. Камиль Демулен, вскочив в гневе на столик парижского кафе, начал Великую французскую революцию. Ну и вот еще из той же серии: 31 октября 1517 года августинский монах Мартин Лютер приколотил свои «95 тезисов» к храмовым дверям — и так, мол, началась Реформация. Тоже выглядит в духе «Всеобщей истории, обработанной „Сатириконом“». Во-первых, что за двери? Явно не Виттенбергский собор, который часто поминают по этому поводу даже и в учебниках; источники XVI века называют церковь Всех Святых, дворцовую капеллу при замке саксонского курфюрста. Но помянутые источники — поздние, особых оснований для того, чтобы слепо им верить, нет. (Что в тот день Лютер направил послание с тезисами относительно доктрины индульгенций Альбрехту Бранденбургскому, архиепископу Майнцскому, — это более достоверно. Тезисы, по условиям того времени, это то, что в современной академической практике называется «положения, выносимые на защиту». Предмет для ученого диспута. Можно его как угодно широко публиковать, но желательно при этом, коль скоро речь идет о богословии, уведомить вышестоящие церковные инстанции.) То есть было ли в действительности то происшествие с вдохновенным монахом, прибивающим плакат к церковным вратам, которое увековечено во множестве сладких картинок (от старинных гравюр до вышедшего в 2003 году фильма «Лютер» с Джозефом Файнсом в главной роли), — неизвестно. Зыбь, туман. Зато дальше посыпались вещи одна весомее другой. Еще до конца 1517 года Лютеровы тезисы против индульгенций, традиционной покаянной доктрины и прерогатив римского папы разошлись — слава печатному станку! — в сотнях экземпляров по всему немецкоязычному краю. Семь лет спустя под знаменем религиозной