рацеи насчет уступок духу века сего и хранения наследия предков. И совсем другое — если на недостаточно консервативного, скажем, священника можно показать пальцем и сказать одно только слово: «Обновленец!» Это чувство глубокой скомпрометированности с нами до сих пор. О нынешнем патриархе многие когда-то думали (кто с ужасом, кто с надеждой), что стоит ему занять первосвятительскую кафедру — и пойдет писать губерния: русский язык за богослужением, то, се. Ан нет. Когда за последние 15 лет что-то менялось, то без малейшего намека на прогрессистский тон. Скажем, поменяли систему епархиального устройства; огромная, между прочим, и в чисто административном смысле довольно радикальная реформа, о которой еще в конце XVII века при Федоре Алексеевиче задумывались — но 300 с гаком лет по разным причинам к ней не могли подойти. Однако оформили ее так, что широкая общественность, чай, ничего толком и не слышала. И уж тем более не стала называть очевидное новшество новшеством. Но хочется сказать о другом. Обновленчество глубоко отвратительно — подлостью, цинизмом, сервильностью, доносительством, политиканством. И при всем том оказались там не только проходимцы и карьеристы, но и недобитая еще аудитория Религиозно-философских собраний, старая профессура, честные сторонники Собора 1917–1918 годов; что-то ведь эту публику, пусть ненадолго, но привлекло. Более того, даже обновленческие вожди произносили и писали не только угодливо-трескучие дикости, не только призывы добить контрреволюционную «тихоновщину». У того же Введенского есть страницы, которые поражают и сейчас; да, продувная бестия, да, артист-декадент, и все же так ярко, неординарно и глубоко говорить о Христе и христианстве в 1920-е мало кто мог, и тут не одна эквилибристика, а еще и какой-то странный elan {4} . То же самое и у других. Деловито-банальные слова о христианском осуждении капитализма, звонкое прожектерство, взвейтесь да развейтесь — и вдруг полыхнет за этим искренняя вера в то, что сейчас-то Евангелие будет проповедано всей твари действительным образом, что «новые в мире зачатья» [72] , что христианство на пороге великих перемен, как и общество, и знание, и культура. И дальше, дальше: какое-то бескрайнее утопическое бурление, перерастающее и Мережковского, и богостроительство, и «Двенадцать» Блока, и русский космизм, доходящее до таких геркулесовых столбов, которые только в 1920-е, верно, и были возможны. Такое не срежиссируешь с Лубянки, тут спонтанная решительность ветхозаветных пророков или по крайней