— Маркс бы с вами поспорил, ну и черт с ним, с этим Марксом! — экспрессивно воскликнул Ленин. — Вопрос только в том, как объяснить столь радикальные изменения нашей политики товарищам по партии, а покойнику Марксу объяснять что-то уже бесполезно. Не поймет.

— Ваш младший брат-близнец, — сказал я, имея в виду Ильича из 1914 года, — по аналогичному поводу сказал, что чистый марксизм надо оставить меньшевикам для того, чтобы они игрались с ним в песочнице, а большевизм нуждается в новой теории, правильно объясняющей все социальные явления в человеческом обществе. У вас тут это решение назрело и перезрело. В науке, когда натурный эксперимент опровергает теоритическую гипотезу, меняют теорию, а в религии, где нет теорий, а есть догмы, подвергают анафеме экспериментатора. В моем прошлом вы, товарищ Ленин, в полный рост напоровшись на несостоятельность марксистской теории, занялись тактическими маневрами на местности, объявив свою Новую Экономическую Политику «временным явлением». Так политическая практика начала расходиться с теорией, иногда даже радикально. Ваш ученик Коба, который, приняв у вас власть, окончательно превратился в товарища Сталина, продолжил ту же практику, впрочем, признав, что никакой теории у советского государства нет, а есть догматика, что совсем не одно и то же. Ну а когда умер и он, к власти пришли люди, которые на местности маневрировать не умели и не хотели, а вместо того все стали делать «по науке», что в итоге привело к краху советского проекта и реставрации капитализма.

— Так-так, товарищ Серегин, — Ленин фирменным жестом заложил большие пальцы рук за проймы жилета, — а теперь позвольте узнать, когда и при каких условиях товарищ Коба признал отсутствие марксистской теории?

— Это случилось почти сразу после второй мировой войны, которую у нас называли Великой Отечественной, — ответил я. — Тогда Советский Союз, разгромив сильнейшую из империалистических держав, твердо встал своей ногой в Европе, а в Китае взяли власть местные коммунисты. Казалось, второй этап Мировой Революции стал свершившимся фактом, но в мировом коммунистическом движении нарастали разброд и шатания. Первой из советского лагеря сбежала социалистическая Югославия, точнее, ее главарь Иосип Броз Тито, вторым на очереди должен был стать Китай, чей вождь Мао, снаружи красный, внутри белый, как редиска, был себе на уме. Система социализма, даже не успев оформиться, уже начала трещать по швам, и ни о какой стратегии подготовки к третьему этапу Мировой Революции не шло даже речи. Именно тогда ваш лучший ученик в сердцах сказал: «Без теории нам смерть», но сам никакой теории создать не успел, ибо его заедала рутина противостояния социалистической и империалистической систем. Да и не перебить ему было политического веса товарища Ленина, который сам не стал менять или отвергать догмы марксизма, тем самым освятив их своим авторитетом.