Увидев совсем рядом Брежнева, Сталина, Ленина, Карла Маркса и Фридриха Энгельса, деятели в президиуме (да и в зале тоже) оцепенели от неожиданности.

Первым из ступора вышел Горбачев. Пока еще ни в чем не разобравшись, инстинктом крысы он понял, что эти матерые коты пришли именно за ним. Очки его запотели, он был бледен, отчего пятно на его лбу в капельках испарины выделялось особенно, сияя точно восходящая заря. Михаил Сергеевич потянулся к микрофону, крикнул придушенным, каким-то не своим голосом: «Товарищи…» — и тут Дима-Колдун щелкнул пальцами, и несостоявшийся генсек замер на месте с перекошенным ртом и блестящей от пота лысиной.

Обстановку разрядил Просто Леня. Он подошел к столу президиума и в звенящей наэлектризованной тишине, по-хозяйски уперев руки в боки, сказал, обращаясь к Громыко:

— Что же ты, Андрей Андреич, обмишулился-то так? Пень старый, а подался туда же, в предсовмины. Не ожидал я от тебя такого, не ожидал…

Интонации голоса «молодого», то есть не перенесшего инсультов, Брежнева спутать было невозможно ни с чем. Вот и Громыко узнал их сразу, и нахлынули на него воспоминания о тех временах, когда они оба были молоды (относительно), и он, неумолимый Мистер Нет, диктовал советские условия заносчивым американцам.

При этом другие члены ЦК и работники аппарата хорошо слышали каждое слово, вне зависимости от того, насколько далеко сидели. Магическая акустика, она такая. И так будет до тех пор, пока Дима-Колдун не снимет заклинание.

Наконец решившись и подняв взгляд на стоявшего перед ним, Громыко увидел, что это действительно Леонид Брежнев. Да как же такое может быть⁈ Андрей Андреевич поморгал, губа его дернулась, ему захотелось прокашляться, но он сдержался, и лишь во все глаза продолжал смотреть на стоящего перед ним коренастого человека. Да, это точно Леонид Ильич, какие тут сомнения: его характерную внешность столь достоверно не воспроизведет ни один грим… Да только это не тот Леня, каким его клали в гроб всего-то два с половиной года назад. Отнюдь… ЭТОТ Брежнев был откуда-то из середины или конца шестидесятых годов — не живая развалина, а подтянутый и готовый к драке боец, со столь знакомым блеском глаз из-под густых бровей.

Некоторое время состарившийся Мистер Нет тупо смотрел на соратника по прежним делам, дурея от фантасмагоричности происходящего.

— Что, Андреич, не узнаешь? — спросил его Брежнев и наклонился к собеседнику, глядя тому прямо в глаза насмешливо-торжествующим взглядом.

— Да нет, Ильич, узнаю… — ответил Громыко, непроизвольно вжимаясь спиной в кресло. Он нервно сглотнул, утер пот со лба желтеньким носовым платком, и только после этого ему удалось прокашляться, прогоняя комок в горле. — Кхм-кхм… кхм-кхм… Прости, Ильич, все это так неожиданно и невероятно… Я, кхм-кхм… я не могу поверить… Прости… А в чем именно я обмишулился, раз уж ты пришел за мной с такой помпой и в такой, кхм-кхм… интересной компании?