«Однако! — думаю я. — Откуда что берется? Здорово его там Шенк гоняет. И не только в плане физподготовки, как выясняется. «Зеленая тропа»… «ложные дорожки»… нахватался терминов!»
А, собственно… почему бы и нет? Я смотрю на Альбертыча. Он бездумно глядит в потолок, словно после выкатывания идеи с покушением дальнейшее его не касается. Понятно! Обиделся, что от важных дел ради пустяков оторвали. Я перевожу взгляд на Шенка. Тот задумчиво кивает. Гревс светлеет лицом — как же, его наставник одобрил план. Васильчиков оставляет в покое свои виски и уже что-то стремительно черкает в записной книжке.
— Ну, тогда — с Богом! Считайте, что высочайшее разрешение на операцию… — Я лихорадочно перебираю в уме все классические произведения, в которых описывается побег невесты к избраннику, но, не найдя ничего подходящего, заканчиваю: — Операцию «Бегство» вами получено.
Тут же от Целебровского следует пинок ногой под столом. Ну что еще? Ах да… совсем забыл, а Альбертыч, старый волк, напомнил: название операции не должно раскрывать ее суть. Ладно, потом исправим на что-нибудь нейтральное, вроде «Операции «Ы». Так, ладно… Что там дальше?
— Насчет корабля — это к Сер… к генерал-адмиралу. Остальное — сами по необходимости. Да, и вот еще что. Организуйте доставку Моретте телеграммы следующего содержания: «Люблю. Придумал. Подожди чуть-чуть. Твой Ники».
Рассказывает принцесса Виктория фон Гогенцоллерн (Моретта)
Она сидела на диване, изо всех сил стараясь не разреветься. Только что от нее вышла мать, Виктория-Александрина, новая императрица Германской империи. Мама, мама, как же ты можешь?! Она закусила губу, снова вспоминая жестокие слова матери:
— …Я понимаю твои чувства, Моретта, но и ты должна понять: как принцесса Гогенцоллерн, ты не имеешь права жертвовать политическими интересами империи в угоду чувствам. Твой брак с этим русским, — боже, какое брезгливое выражение на ее лице! — противоречит интересам твоей Родины. И потому я настаиваю на том, чтобы ты, именно ты, написала ему письмо, в котором сообщишь о расторжении помолвки!..
Когда мать первый раз сказала ей об этом, в тот страшный день — день кончины дедушки, она бросилась было к брату. Вилли всегда помогал ей, он нежно любит Ники, как брата и друга. Но у покоев Вилли стояли гренадеры, скрестившие штыки, когда она попыталась прошмыгнуть в дверь. Вечером за ужином мать заявила, что Вилли — под домашним арестом. Все, что удалось сделать, — это послать через фрейлину записку с криком о помощи в русское посольство…
А теперь и ее свобода передвижения сильно ограничена. Конечно, дюжие гренадеры не стоят под ее дверьми, но маменька приставила к ней своих фрейлину и камеристку — чопорную англичанку леди Челси и громадную, прямо-таки нечеловеческого роста, шотландку Элизабет Дьюл. Они следят за каждым ее шагом, роются в ее бумагах, допрашивают ее камердам и горничных. Ведь предлагал же ей Ники взять двух-трех девиц из России. Тогда она отказалась, а теперь… Слезы поползли по ее щекам: сейчас русские, верные и преданные, как kazak’и ее любимого, были бы ее главными союзниками и помощниками… Она даже представила себе, что сейчас могла бы слышать русскую речь и…