Через полчаса в покои возвращается Гуук и, застав их у себя, нахмурившись, смотрит на Юну:

– Что ты здесь делаешь?

– Я… – теряется Юна, сама не зная, что ответить на этот вопрос.

– Господин, я ждал вас, чтобы узнать, можно ли забрать ее и подготовить к ночи, – опустив голову, отвечает Биби.

– Она мне больше не интересна, – проходит к окну правитель. – Пусть возвращается в конюшню или на кухню, не важно. Раз уж ей нравится копаться в навозе, пусть этим и занимается. Пришли ко мне Сарию.

– Да, мой господин, – кланяется Биби и, кивнув Юне, двигается к двери.

– Значит, мне можно уходить? – не понимает Юна.

– Из моей спальни нужно, – даже не поворачивается к ней Гуук.

– Если я тебе больше не интересна, то отпусти меня домой, хотя бы как плату за прошлую ночь, которую ты так подло у меня забрал, – просит девушка, решив воспользоваться ситуацией.

– Ты слишком высокого мнения о себе, если считаешь, что за вчерашнюю ночь ты можешь что-то просить, – поворачивается к ней Гуук, и делает паузу, любуясь негодующим лицом и мечущими молнии глазами. – Я тебя не отпущу, потому что врагов я предпочитаю держать близко к себе, так что возвращайся к своим обязанностям, работай и зарабатывай себе на кусок хлеба.

Юна с трудом давит в себе разливающуюся по сосудам вместо крови обиду, и идёт на выход.

***

Ясмин в гареме Арслана словно побаиваются. И не только в гареме. Стоит Ясмин войти в главный зал гарема, где проводят досуг все обитатели дворца, как все взгляды устремлены на нее, но никто и слова не говорит, не подходит, рядом с ней не садится. Диас объясняет это тем, что меченая девушка в гареме редкость и большая честь, мол, Ясмин автоматически первый претендент на роль жены правителя. Только одна девушка по имени Рин, к которой во всём гареме относятся, как к королеве, разговаривает с ней, интересуется самочувствием, а один раз даже зовёт на завтрак, но Ясмин отказывается. Она предпочитает тихо сидеть у себя в комнате или в углу главного зала, где, пока все общаются и веселятся, она летает мыслями о прошлом, о родном городе, о воине, которого, возможно, больше никогда не увидит и которому вряд ли с уродливой меткой на груди будет нужна.

Вчера утром сперва по всеобщему переполоху, а потом уже от Диаса Ясмин узнала, что Арслан вернулся во дворец. С этого момента девушка не смогла проглотить даже кусок хлеба. Не то чтобы Ясмин объявила осознанную голодовку в знак протеста, она просто не может. Горло словно перетянуто тугой верёвкой, и как бы она не пытался съесть хоть пару виноградин под руководством Диаса, не вышло. Страх не позволяет не то чтобы есть, а даже нормально функционировать. Ясмин почти сутки лежит в постели, не находя в себе сил встать, а наконец-то выйдя в зал, уже через полчаса возвращается обратно, не в состоянии выдерживать всеобщее ликование и радость, когда у нее внутри забившийся в лёгкие вязкой жижей ужас, и каждый вдох – это непосильная борьба протолкнуть в них жизненно необходимый кислород. Та единственная ночь с Арсланом так и стоит яркой, не собирающейся тускнеть картиной, поднимая в ней дикий ужас к самому горлу, заставляя им давиться, и с каждым воспоминанием только увеличивая страх того, что она может повториться. Вторые сутки Ясмин сидит, как на иголках, вслушивается в любой шум и внутренне истерит, боясь, что уже в следующую секунду вызовут именно ее. Она боится Арслана до сводящих спазмом конечностей, но ещё больше она боится себя, что не удержится, что нагрубит, что будет вырываться, и он сделает ей очень больно. Ясмин боли боится даже больше неопределённости.