– Это – личное, герр Рауш, – пояснил Курт. – Мне пришлось столкнуться с одним из русских диверсантов еще к западу от Минска. И он меня… – фон Зееншанце на мгновение запнулся, но затем твердо произнес: – Победил. С тех пор я открыл на него охоту.

Улыбку эсэсовца можно было бы назвать даже добродушной, но Курт явственно ощутил за ней отвратительную смесь пренебрежения, брезгливости и даже презрения, с которым всякие мелкие лавочники и бюргеры, составлявшие основу подразделений СА и СС, относились к тому, что они считали «глупыми аристократическими заморочками». Однако она его не особенно задела – именно на такое отношение он и рассчитывал. Ибо объяснение его интереса «всякими аристократическими заморочками» вполне укладывалось в картину мира эсэсовца и потому являлось в данной ситуации самым простым выходом. Штурмбанфюрер скажет себе: «Я так и думал», и не будет искать никаких других объяснений его интереса к этому русскому капитану. Впрочем… не совсем Курт и соврал: элемент состязания, желания поквитаться за поражение в его интересе к капитану все-таки присутствовал. Просто он не был определяющим, являясь, скорее, некоторым тестом, испытанием, проверкой на достоверность объявленных правил. Если капитан и в этот раз сумеет его переиграть, значит к его словам стоит отнестись с максимальной серьезностью, а если нет – Vae victis[55] .

– Ну что ж, в таком случае – слушайте…

По окончании рассказа Курт позвонил дяде. Прямо с аэродрома. Когда генерал снял трубку, гауптман коротко произнес:

– Это он.

Гудериан несколько мгновений молчал, а затем осторожно уточнил:

– Тыабсолютно уверен?

– Да, – твердо сказал фон Зееншанце, и пояснил: – Я обнаружил здесь главный признак его действий. Абсолютное отсутствие шаблона. Он разгромил эту авиабазу, используя наши собственные зенитки, научив обращению с ними своих солдат всего за сутки.

– Но… как?

– Захватил одну из Flak-30, которую отправили на ремонт, и организовал тренировки.

– Donnerwetter, чертовское везение! – выругался генерал.

– Не думаю, что дело в везении, дядя, – не согласился Курт, – если бы ему не подвернулась эта неисправная зенитка, он придумал бы что-нибудь другое. С тем же результатом.

– Может быть, – после некоторого молчания отозвался Гудериан и спросил: – Ты там надолго?

– Собираюсь переночевать здесь, а утром выдвинуться с колонной. Ты же сам знаешь – все передвижения одиночных машин в тылах группы армий Центр были запрещены специальным приказом еще вчера вечером. А что?

– В таком случае двигайся прямо в Минск. Я с утра буду там, – коротко отозвался дядя. И фон Зееншанце понял, что прибытие дяди в Минск вызвано отнюдь не его собственным желанием. Ну да ожидать, что столь впечатляющий разгром элитной эскадры люфтваффе не вызовет приезда на разборки какого-нибудь высокопоставленного лица было бы наивно. Авиация и флот были любимыми игрушками фюрера, и он относился к ним очень ревностно. А тут такое… Так что лицо непременно прибудет. И, скорее всего, это будет рейхсмаршал, ибо дело касается именно люфтваффе. И хотя командующего второй танковой группой никак невозможно обвинить в произошедшем, вряд ли столь высокопоставленное лицо, да еще пребывающее в том состоянии раздражения, в котором оно явно будет находиться, удержится от желания повозить мордой по столу всех, кто окажется в пределах доступности. А уж эти пределы у подобного лица куда как велики… Так что кислый тон дяди был вполне объясним.