Собрав свои жалкие пожитки в сундук — шашку, ружье Семеныча и одеяло — я побрел вдоль ручья, углубляясь в лес. Шел медленно, прислушиваясь к каждому шороху, но кроме птиц и ветра, ничего не слышал. Преследователи, видимо, отступили, решив, что я либо сдох, либо ушел слишком далеко.

Через пару часов я наткнулся на укрытие — небольшой скальный выступ, под которым зияла темная расщелина, почти пещера. Вход был завешен свисающими корнями. Внутри — сухо, просторно для одного человека и, что главное, не видно снаружи. Это был мой новый дом на ближайшие дни.

Первым делом натаскал сухого мха и устроил себе лежанку поодаль от входа. Потом, превозмогая боль, соорудил несколько примитивных силков на зайца. Ружье я берег на самый крайний случай — выстрел мог мне стоить дорого. А вот силки работали тихо.

Еда была главной проблемой. Буженина и щи кончились на второй день. На третий я поймал тощего зайца. Мясо, жесткое и пахучее я нарезал кусками и варил в своей кастрюле, добавив съедобных кореньев, которые с грехом пополам опознала память Гришки. Получилась на редкость паршивая похлебка, но это была очень нужная мне сейчас горячая пища.

Как-то раз, у ручья, я заметил в прозрачной воде крупного голавля. Потратил полдня, пытаясь поймать его руками, и в конце концов, чертыхаясь, повалил в воду целое дерево, создав запруду. Рыба, оглушенная и дезориентированная, сама выплыла на мелководье.

Дни сливались в однообразную рутину: сон, проверка силков, готовка, уход за ранами. И вот тут началось самое странное.

Я ведь ждал заражения, ждал лихорадки, нагноений, всего того, что должно было прийти после получения таких ран. Я помнил, как в Афгане солдаты гибли от куда меньших царапин. А тут… Сначала спала опухоль на руке. Потом раны, вместо того чтобы гноиться, покрылись розоватой, здоровой пленкой и стали потихоньку стягиваться. Дикая боль в спине, от которой я не мог спать, через неделю сменилась просто ноющей ломотой, а потом и вовсе утихла.

Я сидел у костра, разглядывая свою левую руку. Шрамы были еще отчетливо видны, но они затягивались невероятно быстро. Я сжимал и разжимал кулак — рука слушалась, хоть и с некоторой скованностью.

— Что за черт? — шептал я, глядя на три точки на запястье. Они, казалось, пульсировали в такт биения моего сердца. — Это… это ты, дед? Твое наследство?

Никакого другого объяснения у меня не было. Организм Гришки, пусть и жилистый, не мог так легко справиться с ранами. Выходит, кроме сундука, на мне еще как на собаке все заживает!

Еще через несколько дней я понял, что тянуть дальше некуда. Припасы, добытые охотой, были скудны, а сил уже достаточно, чтобы идти. Я собрал свое нехитрое хозяйство в сундук, потушил костер и, в последний раз оглядев пещеру, вышел.