Я зашел в озеро по грудь. Боли от ран на спине и руке вновь вернулись, когда холодная вода добралась до них. Я пробирался к густому участку камышей, раздвигая стебли.

И тут до меня донесся уже четкий, разборчивый крик. Возможно, это голос того самого ублюдка Прохора.

— Он где-то тут! Не мог далеко уйти! След вел к ручью!

Лихорадочно оглядевшись, я заметил у самой кромки воды сухой стебель тростника, толщиной почти в палец и длиной с мою руку. Отломил его и, глянув внутрь, улыбнулся — он был полый. Получилась кривая, но более-менее целая трубка.

С последними силами я нырнул в самую гущу камышей, нащупал ногами илистое дно и присел, практически лег на спину, чтобы вода сомкнулась над головой с трубкой во рту. Сделал первый глоток воздуха.

До меня долетали отдельные голоса ублюдков:

— Куда он, черт возьми, делся?

— След обрывается у воды. Может, утонул, Прохор?

— Может, и утонул. А может, хитрит. Осмотри камыши!

Я замер, перестав дышать. Потом, боясь шума, сделал маленький вдох через трубку.

Послышался всплеск. Кто-то зашел в воду недалеко от меня. Свет горящего факела пробивался через воду.

— Ничего не вижу! Тут тина одна!

Я вжался в ил, чувствуя, как по моей спине, прямо по свежим ранам, проползла какая-то водяная тварь. Меня трясло от холода и напряжения. Мысль, снова попытаться затолкать кого-нибудь в сундук, мелькнула и погасла — не было уверенности, что сработает.

Он приблизился. Я видел смутные очертания ног в воде, в паре метров от себя в отсвете факела. Еще секунда — и он наткнется на меня.

— Прохор! — крикнул кто-то с берега. — Смотри, тут кровь на осоке! Кажется, он дальше пошел, вдоль берега!

Ноги в воде замерли.

— Ты уверен?

— Да вон, сам погляди!

Тень отступила. Послышались шаги, удаляющиеся вдоль кромки озера, в воде стало опять темно. Они пошли по ложному следу. Возможно, это была кровь от моей руки, капнувшая, когда я пробирался в камыши. А может, просто повезло.

Дождался, когда крики затихнут. Медленно поднял голову из воды. Вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь лягушками. Было уже темно, но отсвет луны позволял осмотреться.

Я выполз на берег, сбросил промокший кафтан, заполз под дерево. Сил больше не осталось ни на что. Последнее, что успел сделать, — это достать из сундука одеяло, которое тиснул у Семеныча в коморке. Съежился калачиком на холодной земле, завернувшись в него.

Я очнулся еще до рассвета от того, что все тело выло от боли. Холод добрался до костей сквозь мокрое одеяло, мышцы болели, а рука, которую схватил пес, горела. Голова была тяжелой, ватной.