монахов барды. Брат мой, я хочу спать, а посему скажу тебе, что всем касательным до содержания и ночлега путников распоряжается у нас глава монастыря, милостивый наш аббат. — Ты можешь спать, — сказал тогда Кумал. — А я спою аббату песнь поношения, как то делают барды. И он поставил под окном перевернутую вверх дном лохань, встал на нее обеими ногами и стал петь голосом громким и зычным. Пение его разбудило аббата, который сел на своем ложе и дул в серебряный свисток, покуда не явился к нему брат-белец. — Я глаз не мог сомкнуть, — сказал аббат, — от шума. Что там такое происходит? — Это глимен, — ответил брат-белец, — ему не нравится торф, и хлеб, и вода в кувшине для питья, и вода в лохани для омовения ног, и одеяло. И вот теперь он поет песнь поношения, как это делают барды, на батюшку вашего с матушкой, и на деда вашего с бабкою, и на весь ваш род. — И что, поет-то он — в стихах? — Поет в стихах, и с двумя ассонансами в каждой строчке. Аббат сдернул ночной свой колпак и скомкал его обеими руками, и на бритой его голове кружок седых волос был похож на белый каирн на горе Нокнарей, ибо в Коннахте монахи не забыли еще в ту пору древнего обычая выбривать тонзуру. — Надо нам что-то с ним делать, — сказал он, — а не то он научит этой песни проклятия всех уличных мальчишек, и девчонок, сплетничающих у дверей, и разбойников на склонах Бен-Балбена. — Не пойти ли мне в таком-то разе, — спросил брат-белец, — и не дать ли ему сухого торфа, свежего хлеба, кувшин свежей воды, чистой воды для ног его и новое одеяло, и взять бы с него слово, чтоб поклялся он святым Бенигнусом, да и солнцем с луною, на всякий уж случай, что не станет он учить стихам своим ни уличных мальчишек, ни девчонок, сплетничающих у дверей, ни разбойников на склонах Бен-Балбена? — Ни благословенный отец наш покровитель, ни солнце с луною нам тут не в помощь, — промолвил на это аббат, — потому как не завтра, так на следующий день придет ему снова охота ругаться, или же гордость за сложенные строки развяжет ему язык, и все одно стихи его дойдут до ушей мальчишек, и девчонок, и разбойников. Или, еще того лучше, расскажет он другому такому же, как он, как принимали его на нашем гостином подворье, и тот уже начнет нас клясть, и имя мое станет притчею во языцех. Ибо знай: непостоянны помыслы бредущих по дорогам, но только тех, кто под кровлею и в четырех стенах. А посему велю тебе — ступай и разбуди от сна Брата Кевина, Брата Голубя, Брата Маленького Волка, Брата Лысого Патрика, Брата Лысого Брендона,