в легендарную Пизанскую башню. Он стоял, страшно кренясь, и крен на глазах увеличивался. Ракета заваливалась на сторону. — Ай, — закричал лейтенант как-то по-детски — обиженно и с досадой, но тут же себя осадил, и его бессильное «Ай» превратилось в громкое командное «Эй». — Эй, там, на борту! Спите вы, что ли? Ракета падает! Ногу давай, ногу! Наверху, видно, не поняли, потому что из люка вместо опоры показалась обутая в бахилу нога. — Да не ногу, а ногу! Не ту ногу, дурак! Кто там на двигателе? Цедриков, твою так? Табань вторым боковым. Ракета заваливается. И ногу, дополнительную опору по четвертому сектору. Из борта полезла нога. Это была гладкая полированная телескопическая конструкция с ребристой платформой вместо стопы. Одновременно затянул свою волчью песню боковой двигатель, и струя газа, выбивая из почвы пыль, сдобрила воздух поляны новыми ароматами. Ракета перестала заваливаться и скоро пошла обратно. — Не спят, черти. Работают, — похвалил лейтенант. Потом повторил громче, чтобы услышали на борту: — Работают, черти. Тянут. Он хотел похвалить еще, но, видно, и сказанного хватило — перехвалил. Двигатель продолжал реветь, а ракета, быстренько миновав вертикаль, уже заваливалась на другую сторону. Как ни орал Давыденко, как ни размахивал кулаками, как ни крутил палец у набухшего от крика виска, — все зря. Двигатель заглушал слова. Будто большой бидон, полный звонких и веселых стекляшек, ракета рухнула на кустарник и ни в чем не повинные деревца, росшие по краю поляны. Тень ее, верный слуга, бросилась к ракете на помощь, но сдержать удар не смогла, слишком была тонка, чтобы уберечь тяжелое тело. У лейтенанта словно язык отсох. Словно она на него упала. Что-то ткнулось в лейтенантские ноги. Он посмотрел, что. Это был рупор — помятый, битый, но живой и вполне годный к употреблению. Вот только генеральский голос остался высоко на орбите. Но и помятый, и лежащий поверженным на этой чужой земле, рупор, казалось, хранил отзвук генеральского слова, и лейтенант бережно, как ребенка, взял его к себе на руки. Понурая, стояла команда за спиной своего командира. Лишь экскаватор послушно кряхтел на поле, как будто ничего не случилось, как будто не он, а дядя довел ситуацию до беды. Первым пришел в себя лейтенант. Ему по званию полагалось прийти в себя первым. Вот он и пришел. — Не унывай, хлопцы, — сказал Давыденко бодро, — где наша не пропадала. За мной! Лейтенант впереди, за ним остальные двинулись к поверженному кораблю. На зеленом ложе, в тени деревьев, так похожих